«Весна в Фиальте», Владимир Набоков
В студенческие годы с трудом продравшись через «Лолиту», я почти бесповоротно решила, что Набоков – это «не мое». И проблема вовсе не в скандальном сюжете, а в непролазных описаниях, где «яркие пузырьки гонадального разгара путешествуют вверх за опаловыми стенками музыкальных автоматов». Долгое время, натыкаясь на упоминания Набокова в числе любимых писателей, я сдержанно хмыкала, но в прошлом году интенсивность упоминаний выросла так сильно, что практически вынудила прочитать что-то еще, вот хотя бы сборник рассказов, который в случае неудачи будет не так жалко бросить.
Теперь я мучительно пытаюсь понять, что именно произошло с Набоковым, когда он писал и/или переводил «Лолиту»: был ли это какой-то фантастический косяк или сознательная графомания, призванная сделать Гумберта Гумберта еще более отвратительным. Пишет же он в самом начале, что вы «можете всегда положиться на убийцу в отношении затейливости прозы». Рассказы, составляющие сборник «Весна в Фиальте» написаны, во-вторых, очень хорошо, и в-третьих, каждый в своем стиле, что даже еще немного лучше. Первый, одноименный, рассказ немного злоупотребляет туманно-опаловыми эпитетами и перенаселенными предложениями, но даже в нем образы не в пример понятнее и точнее: «небольшая компания комаров занималась штопанием воздуха над мимозой». К тому же местный рассказчик, хоть и не убийца, особого доверия тоже не вызывает.
Формально рассказы связаны только тем, что написаны примерно в одно время, но их объединяют сквозные мотивы: зацикленность мыслей из «Весны в Фиальте» разрастается до центральной темы «Круга»; кажущийся поэт в «Корольке» становится вполне реальным в «Тяжелом дыме»; школьный хулиган из «Лика» превращается в полновесного диктатора в «Истреблении тиранов». Матрица постоянно сбоит: время спотыкается и ходит кругами, воспоминания напоминают фильм со слишком грубыми монтажными склейками, вещественный мир состоит из ощущений и норовит расползтись, если на мгновение потерять концентрацию.
Это очень литературно, и не только из-за языка. Некролог «Памяти Шигаева» похож на горькие юморески Чехова, «Посещение музея» напоминает фантастический сюр Булгакова. Трогательно бесприютный герой «Набора» оказывается дважды вымышленным – колоритным попутчиком, которого некий автор присмотрел себе в коллекцию для будущего романа. Незадачливый литератор из рассказа «Уста к устам» три страницы бьется над сценой в театре: как герою забрать из гардероба плащ и трость, но не нарушить романтику момента? – чтобы потом те же плащ, трость и театральный гардероб оказались главными элементами его личной драмы. В «Адмиралтейской игле» разгневанный читатель отчитывает неизвестного писателя, якобы опошлившего в своем романе историю его первой любви, и выглядит попеременно то однозначным сумасшедшим, то вполне разумным человеком, не позволяя понять, что произошло на самом деле. Не исключено, что вся жизнь – вымысел, и вопрос только в том, насколько талантлив ваш сочинитель.
Отдельно отмечу «Лик», герой которого вполне подошел бы для романа: у него в анамнезе смертельная болезнь, детская травма, вынужденная эмиграция, гастроли на Лазурном побережье – но никак не может занять главное место хотя бы в рассказе. Его история – это трагедия брошенного в пруд камня, до которого никому нет дела: все смотрят только на расходящиеся по воде круги. И конечно, «Круг», своей чудной (ударение на любой слог) композицией бесповоротно затягивающий в беспокойство чужих воспоминаний. Во-первых, потому что это красиво.
#БеспорядочнаяРецензия
В студенческие годы с трудом продравшись через «Лолиту», я почти бесповоротно решила, что Набоков – это «не мое». И проблема вовсе не в скандальном сюжете, а в непролазных описаниях, где «яркие пузырьки гонадального разгара путешествуют вверх за опаловыми стенками музыкальных автоматов». Долгое время, натыкаясь на упоминания Набокова в числе любимых писателей, я сдержанно хмыкала, но в прошлом году интенсивность упоминаний выросла так сильно, что практически вынудила прочитать что-то еще, вот хотя бы сборник рассказов, который в случае неудачи будет не так жалко бросить.
Теперь я мучительно пытаюсь понять, что именно произошло с Набоковым, когда он писал и/или переводил «Лолиту»: был ли это какой-то фантастический косяк или сознательная графомания, призванная сделать Гумберта Гумберта еще более отвратительным. Пишет же он в самом начале, что вы «можете всегда положиться на убийцу в отношении затейливости прозы». Рассказы, составляющие сборник «Весна в Фиальте» написаны, во-вторых, очень хорошо, и в-третьих, каждый в своем стиле, что даже еще немного лучше. Первый, одноименный, рассказ немного злоупотребляет туманно-опаловыми эпитетами и перенаселенными предложениями, но даже в нем образы не в пример понятнее и точнее: «небольшая компания комаров занималась штопанием воздуха над мимозой». К тому же местный рассказчик, хоть и не убийца, особого доверия тоже не вызывает.
Формально рассказы связаны только тем, что написаны примерно в одно время, но их объединяют сквозные мотивы: зацикленность мыслей из «Весны в Фиальте» разрастается до центральной темы «Круга»; кажущийся поэт в «Корольке» становится вполне реальным в «Тяжелом дыме»; школьный хулиган из «Лика» превращается в полновесного диктатора в «Истреблении тиранов». Матрица постоянно сбоит: время спотыкается и ходит кругами, воспоминания напоминают фильм со слишком грубыми монтажными склейками, вещественный мир состоит из ощущений и норовит расползтись, если на мгновение потерять концентрацию.
Это очень литературно, и не только из-за языка. Некролог «Памяти Шигаева» похож на горькие юморески Чехова, «Посещение музея» напоминает фантастический сюр Булгакова. Трогательно бесприютный герой «Набора» оказывается дважды вымышленным – колоритным попутчиком, которого некий автор присмотрел себе в коллекцию для будущего романа. Незадачливый литератор из рассказа «Уста к устам» три страницы бьется над сценой в театре: как герою забрать из гардероба плащ и трость, но не нарушить романтику момента? – чтобы потом те же плащ, трость и театральный гардероб оказались главными элементами его личной драмы. В «Адмиралтейской игле» разгневанный читатель отчитывает неизвестного писателя, якобы опошлившего в своем романе историю его первой любви, и выглядит попеременно то однозначным сумасшедшим, то вполне разумным человеком, не позволяя понять, что произошло на самом деле. Не исключено, что вся жизнь – вымысел, и вопрос только в том, насколько талантлив ваш сочинитель.
Отдельно отмечу «Лик», герой которого вполне подошел бы для романа: у него в анамнезе смертельная болезнь, детская травма, вынужденная эмиграция, гастроли на Лазурном побережье – но никак не может занять главное место хотя бы в рассказе. Его история – это трагедия брошенного в пруд камня, до которого никому нет дела: все смотрят только на расходящиеся по воде круги. И конечно, «Круг», своей чудной (ударение на любой слог) композицией бесповоротно затягивающий в беспокойство чужих воспоминаний. Во-первых, потому что это красиво.
#БеспорядочнаяРецензия
«Земля под ее ногами», Салман Рушди
Рушди больше известен «Сатанинскими стихами», причем даже не столько самим романом, сколько тем, что за него иранский аятолла приговорил писателя к смерти, и приговор до сих пор не отменили. К «Земле под ее ногами» это не имеет никакого отношения, но, во-первых, это слишком интересно, и во-вторых, я все равно не знаю, с чего еще начать. Кажется, что, если книга понравилась, можно легко написать про нее пару (десятков) страниц, но мне чаще хочется углубляться в частности, отвлекаться на детали. В принципе, примерно так и поступает рассказчик «Земли» Умид: он начинает со смерти главной героини, которая буквально ушла под землю во время разрушительного землетрясения, чтобы потом переключиться на подробное описание своей жизни, тесно переплетенное с историей его родного Бомбея. Но это магический реализм, тут так принято.
Больше всего в магическом реализме мне нравится ощущение постоянного беспокойства, когда уже понятно, что с этим миром что-то не так, но еще непонятно, что именно. Умид рассказывает про свое детство, про странного парня Ормуса, с семьей которого какое-то время общались его родители, про знакомство с девочкой Виной, в которую и он, и Ормус немедленно и бесповоротно влюбились. Повзрослев, Вина и Ормус становятся музыкантами, а Умид – фотографом, обреченным наблюдать за взлетом их карьеры и расцветом их любви.
Рушди рифмует адски запутанные отношения Ормуса и Вины с мифом об Орфее и Эвридике, но в его интерпретации роли распределяются далеко не однозначно, да и «подземных царств», из которых приходится спасать возлюбленных, явно больше одного. Он рассуждает о силе любви и силе музыки – огромных, но все же не безграничных, и о том, что иногда свою Эвридику лучше отпустить – для общего блага.
Мифическая линия проходит через весь роман, но является только частью куда более масштабной истории – рок-н-ролла и вообще музыки и культуры 60-х. И вот тут начинаются чудеса: постепенно выясняется, что действие разворачивается в параллельном мире, где были «The Beatles», но не было Элвиса, где Кеннеди не убили в 1963-м, а Никсон – герой политического детектива. Многочисленные землетрясения, которых к концу романа становится все больше, у Рушди вызваны не столкновением тектонических плит, а столкновением разбалансированных миров: когда жизнь меняется слишком быстро и непредсказуемо, земля уходит из-под ног в самом прямом смысле слова. И музыка – единственный источник гармонии, который, опять же, поможет выбраться из-под земли, найти хоть какую-то опору.
📚
«Все неправильно. Но, может быть, так и должно быть.»
#БеспорядочнаяРецензия
P.S. А еще Рушди просто прекрасно сформулировал причину популярности магического реализма в странах второго с половиной мира: какая еще литература может расцветать там, «где дома строятся из грязи и грез, где основы жизни хрупки и ослаблены коррупцией, нищетой, фанатизмом и безразличием».
Рушди больше известен «Сатанинскими стихами», причем даже не столько самим романом, сколько тем, что за него иранский аятолла приговорил писателя к смерти, и приговор до сих пор не отменили. К «Земле под ее ногами» это не имеет никакого отношения, но, во-первых, это слишком интересно, и во-вторых, я все равно не знаю, с чего еще начать. Кажется, что, если книга понравилась, можно легко написать про нее пару (десятков) страниц, но мне чаще хочется углубляться в частности, отвлекаться на детали. В принципе, примерно так и поступает рассказчик «Земли» Умид: он начинает со смерти главной героини, которая буквально ушла под землю во время разрушительного землетрясения, чтобы потом переключиться на подробное описание своей жизни, тесно переплетенное с историей его родного Бомбея. Но это магический реализм, тут так принято.
Больше всего в магическом реализме мне нравится ощущение постоянного беспокойства, когда уже понятно, что с этим миром что-то не так, но еще непонятно, что именно. Умид рассказывает про свое детство, про странного парня Ормуса, с семьей которого какое-то время общались его родители, про знакомство с девочкой Виной, в которую и он, и Ормус немедленно и бесповоротно влюбились. Повзрослев, Вина и Ормус становятся музыкантами, а Умид – фотографом, обреченным наблюдать за взлетом их карьеры и расцветом их любви.
Рушди рифмует адски запутанные отношения Ормуса и Вины с мифом об Орфее и Эвридике, но в его интерпретации роли распределяются далеко не однозначно, да и «подземных царств», из которых приходится спасать возлюбленных, явно больше одного. Он рассуждает о силе любви и силе музыки – огромных, но все же не безграничных, и о том, что иногда свою Эвридику лучше отпустить – для общего блага.
Мифическая линия проходит через весь роман, но является только частью куда более масштабной истории – рок-н-ролла и вообще музыки и культуры 60-х. И вот тут начинаются чудеса: постепенно выясняется, что действие разворачивается в параллельном мире, где были «The Beatles», но не было Элвиса, где Кеннеди не убили в 1963-м, а Никсон – герой политического детектива. Многочисленные землетрясения, которых к концу романа становится все больше, у Рушди вызваны не столкновением тектонических плит, а столкновением разбалансированных миров: когда жизнь меняется слишком быстро и непредсказуемо, земля уходит из-под ног в самом прямом смысле слова. И музыка – единственный источник гармонии, который, опять же, поможет выбраться из-под земли, найти хоть какую-то опору.
📚
«Все неправильно. Но, может быть, так и должно быть.»
#БеспорядочнаяРецензия
P.S. А еще Рушди просто прекрасно сформулировал причину популярности магического реализма в странах второго с половиной мира: какая еще литература может расцветать там, «где дома строятся из грязи и грез, где основы жизни хрупки и ослаблены коррупцией, нищетой, фанатизмом и безразличием».
Самая подходящая книга для сейчас, по-моему, «Благие знамения» Терри Пратчетта и Нила Геймана, и не только потому, что она про конец света. Во-первых, она смешная и остроумная, а сейчас очень не хватает положительных эмоций (мне так точно). Во-вторых, в ней много обычного бытового счастья: Пратчетт и Гейман отлично понимают, из каких мелочей складывается полномасштабная радость бытия и как грустно эти мелочи терять. В-третьих, там чудесные и разнообразные острохарактерные герои: ангелы, демоны, ребенок-антихрист, выросший в пасторальном английском пригороде, полоумный охотник на ведьм, который не видел в жизни ни одной ведьмы, ведьмы, которые все-таки существуют, четыре всадника Апокалипсиса и, как говорится, многие другие.
Книга, как можно заметить по списку героев, фантастическая и интересно обыгрывает мотивы «Откровения» (вот тут можно почитать про это подробнее, тоже очень интересно). Но, может быть, самое фантастическое в ней то, что конец света удается предотвратить не силой, а логикой и здравым смыслом. В реальности такое случается, мягко говоря, нечасто. Обычно никто даже не пытается.
Если читать невмоготу, есть отличная (одноименная) экранизация с Майклом Шином и Дэвидом Теннантом в ролях ангела и демона – немного слишком подробная, но красивая и тоже смешная.
Ну а если местами абсурдный английский юмор – это совсем не ваше, я бы предложила почитать или перечитать рассказы О’Генри. Редко у какого автора можно встретить такую безусловную любовь к людям, со всеми их слабостями и странностями, такую уверенность в силе добра. А еще они совсем коротенькие, и их удобно принимать по чайной ложке на ночь, как микстуру.
📚
«It may help to understand human affairs to be clear that most of the great triumphs and tragedies of history are caused, not by people being fundamentally good or fundamentally bad, but by people being fundamentally people.»
(Извините за английский, перевод, на мой вкус, не так изящен: «Человеческую историю гораздо легче понять, если уяснить себе: большинство великих побед и трагедий произошло не потому, что их виновники по натуре своей были хорошими или плохими. Они по натуре своей были людьми.»)
Книга, как можно заметить по списку героев, фантастическая и интересно обыгрывает мотивы «Откровения» (вот тут можно почитать про это подробнее, тоже очень интересно). Но, может быть, самое фантастическое в ней то, что конец света удается предотвратить не силой, а логикой и здравым смыслом. В реальности такое случается, мягко говоря, нечасто. Обычно никто даже не пытается.
Если читать невмоготу, есть отличная (одноименная) экранизация с Майклом Шином и Дэвидом Теннантом в ролях ангела и демона – немного слишком подробная, но красивая и тоже смешная.
Ну а если местами абсурдный английский юмор – это совсем не ваше, я бы предложила почитать или перечитать рассказы О’Генри. Редко у какого автора можно встретить такую безусловную любовь к людям, со всеми их слабостями и странностями, такую уверенность в силе добра. А еще они совсем коротенькие, и их удобно принимать по чайной ложке на ночь, как микстуру.
📚
«It may help to understand human affairs to be clear that most of the great triumphs and tragedies of history are caused, not by people being fundamentally good or fundamentally bad, but by people being fundamentally people.»
(Извините за английский, перевод, на мой вкус, не так изящен: «Человеческую историю гораздо легче понять, если уяснить себе: большинство великих побед и трагедий произошло не потому, что их виновники по натуре своей были хорошими или плохими. Они по натуре своей были людьми.»)
«Имя мне – Красный», Орхан Памук
Место действия: Стамбул, время: 1591 год. Убит придворный художник, один из четырех, работавших над книгой по личному заказу султана. По всем признакам, убил его кто-то из трех других художников – то ли из зависти, то ли по причине, скажем так, разницы мировоззрений. В довершение картины работа над книгой велась в строжайшей секретности: даже сами художники толком не знали, о чем она и что изображено на рисунках остальных. Расследование нужно вести тайно и аккуратно, не привлекая лишнего внимания к загадочной книге. Завязка для остросюжетного детектива, подумаете вы, и ошибетесь.
Роман Памука сравнивают с «Именем розы» Умберто Эко, и удержаться от сравнений действительно сложно. Оба используют условно детективный сюжет, чтобы поговорить о своем, оба много рассуждают о книгах, но там, где у Эко библиотечный лабиринт, пространные диспуты о ересях, сложнораспознаваемые цитаты из средневековых трактатов и пост-ирония в адрес холмсианы, у Памука – сравнительный курс персидской миниатюры и живописи итальянского Возрождения и причудливая форма: главы, написанные от имени разных персонажей, иногда мертвых, и сущностей, например, красного цвета. В обоих случаях получается странно, но круто, но странно. У Памука, пожалуй, доступнее и как-то человечнее.
Возможно, потому что самозваным следователем движет не столько стремление к истине и справедливости, сколько личный интерес: в деле косвенно замешана женщина, в которую он с детства влюблен. Зато подозреваемые полной ложкой кормят его рассуждениями о том, должен ли художник иметь узнаваемый стиль или не отступая ни на шаг следовать традициям древних мастеров. Самолюбивые миниатюристы разрываются между желанием рисовать по-старому, потому что это красиво, и подписывать рисунки, чтобы их имена были всем известны.
В описании художников Памук придерживается истинно османского подхода: все трое почти лишены индивидуальности, поэтому вопрос о том, кто из них убил товарища, в какой-то момент уходит на второй план. За якобы детективным сюжетом чем дальше, тем отчетливее проступает конфликт востока и запада, традиций и новых веяний – более насущный и пугающий, чем одна почти случайная смерть. И здесь главный, если можно так сказать, твист романа: обезличенность что убийцы, что убитого отталкивает – как будто обесценивает всю историю. Что это за детектив, если жизнь злосчастного художника не особенно интересна ни оставшимся в живых, ни следователю, ни, в какой-то момент, читателю? А вот такой детектив, в традициях старых мастеров, которые показывают картину в целом, но не частности. И то, что сегодня такой подход кажется странным, яснее прямых слов свидетельствует об убедительной победе европейской традиции, которая ставит личность выше искусства.
📚
Цитата практически на злобу дня о терапевтической силе литературы:
«Что до книг, то они лишь придают несчастью глубину, которую мы почему-то считаем утешительной.»
#БеспорядочнаяРецензия
Место действия: Стамбул, время: 1591 год. Убит придворный художник, один из четырех, работавших над книгой по личному заказу султана. По всем признакам, убил его кто-то из трех других художников – то ли из зависти, то ли по причине, скажем так, разницы мировоззрений. В довершение картины работа над книгой велась в строжайшей секретности: даже сами художники толком не знали, о чем она и что изображено на рисунках остальных. Расследование нужно вести тайно и аккуратно, не привлекая лишнего внимания к загадочной книге. Завязка для остросюжетного детектива, подумаете вы, и ошибетесь.
Роман Памука сравнивают с «Именем розы» Умберто Эко, и удержаться от сравнений действительно сложно. Оба используют условно детективный сюжет, чтобы поговорить о своем, оба много рассуждают о книгах, но там, где у Эко библиотечный лабиринт, пространные диспуты о ересях, сложнораспознаваемые цитаты из средневековых трактатов и пост-ирония в адрес холмсианы, у Памука – сравнительный курс персидской миниатюры и живописи итальянского Возрождения и причудливая форма: главы, написанные от имени разных персонажей, иногда мертвых, и сущностей, например, красного цвета. В обоих случаях получается странно, но круто, но странно. У Памука, пожалуй, доступнее и как-то человечнее.
Возможно, потому что самозваным следователем движет не столько стремление к истине и справедливости, сколько личный интерес: в деле косвенно замешана женщина, в которую он с детства влюблен. Зато подозреваемые полной ложкой кормят его рассуждениями о том, должен ли художник иметь узнаваемый стиль или не отступая ни на шаг следовать традициям древних мастеров. Самолюбивые миниатюристы разрываются между желанием рисовать по-старому, потому что это красиво, и подписывать рисунки, чтобы их имена были всем известны.
В описании художников Памук придерживается истинно османского подхода: все трое почти лишены индивидуальности, поэтому вопрос о том, кто из них убил товарища, в какой-то момент уходит на второй план. За якобы детективным сюжетом чем дальше, тем отчетливее проступает конфликт востока и запада, традиций и новых веяний – более насущный и пугающий, чем одна почти случайная смерть. И здесь главный, если можно так сказать, твист романа: обезличенность что убийцы, что убитого отталкивает – как будто обесценивает всю историю. Что это за детектив, если жизнь злосчастного художника не особенно интересна ни оставшимся в живых, ни следователю, ни, в какой-то момент, читателю? А вот такой детектив, в традициях старых мастеров, которые показывают картину в целом, но не частности. И то, что сегодня такой подход кажется странным, яснее прямых слов свидетельствует об убедительной победе европейской традиции, которая ставит личность выше искусства.
📚
Цитата практически на злобу дня о терапевтической силе литературы:
«Что до книг, то они лишь придают несчастью глубину, которую мы почему-то считаем утешительной.»
#БеспорядочнаяРецензия
Идиотизма пост
Совершенно неожиданно для себя читаю «Разбойников» Шиллера. Вот прям совершенно неожиданно: никогда в жизни не собиралась, и романтизм не то чтобы люблю, а на прошлой неделе внезапно решила, что срочно надо – все бросить и начать. Может, стресс так проявляется причудливо.
И вот даже первое действие еще не закончилось, а у меня уже есть две потрясающе придурочные истории. Первая про меня: затеваясь читать, я была твердо уверена, что это в стихах. Потому что, во-первых, я точно знаю, что Шиллер – поэт; во-вторых, до XX века же все пьесы писали в стихах, разве нет? Ну и в-третьих, да какого черта! Увидев страничные прозаические монологи, я была настолько шокирована, что полезла проверять и перепроверять, то ли я вообще читаю. То. О сколько нам открытий чудных.
Вторая – про лучшую рецензию из всех мною когда-либо прочитанных. Она попалась мне в списке самых популярных на ЛайвЛибе, куда я в числе прочего обратилась за информацией насчет стихов. Начинается она так (орфография и пунктуация, как принято говорить, авторские):
«Наверное самая большая необычность этого произведения как она подана - в виде пьесы. Мне если честно такой формат читать сложно, поэтому сквозь текст я просто продиралась, но у пьес есть плюс - их легко ставить на сцене. А для этого она и была видимо рассчитана.»
Более глубокое проникновение в замысле Шиллера трудно и представить.
Совершенно неожиданно для себя читаю «Разбойников» Шиллера. Вот прям совершенно неожиданно: никогда в жизни не собиралась, и романтизм не то чтобы люблю, а на прошлой неделе внезапно решила, что срочно надо – все бросить и начать. Может, стресс так проявляется причудливо.
И вот даже первое действие еще не закончилось, а у меня уже есть две потрясающе придурочные истории. Первая про меня: затеваясь читать, я была твердо уверена, что это в стихах. Потому что, во-первых, я точно знаю, что Шиллер – поэт; во-вторых, до XX века же все пьесы писали в стихах, разве нет? Ну и в-третьих, да какого черта! Увидев страничные прозаические монологи, я была настолько шокирована, что полезла проверять и перепроверять, то ли я вообще читаю. То. О сколько нам открытий чудных.
Вторая – про лучшую рецензию из всех мною когда-либо прочитанных. Она попалась мне в списке самых популярных на ЛайвЛибе, куда я в числе прочего обратилась за информацией насчет стихов. Начинается она так (орфография и пунктуация, как принято говорить, авторские):
«Наверное самая большая необычность этого произведения как она подана - в виде пьесы. Мне если честно такой формат читать сложно, поэтому сквозь текст я просто продиралась, но у пьес есть плюс - их легко ставить на сцене. А для этого она и была видимо рассчитана.»
Более глубокое проникновение в замысле Шиллера трудно и представить.
«Много шума из ничего» в Московском, простигосподи, Губернском театре (МГТ) стоит того, чтобы съездить в Кузьминки. Серьезно.
Эта комедия немного странная даже для Шекспира: она четко делится на три слоя, которые, честно говоря, не очень дружат между собой. В самом известном и, собственно комедийном, разворачивается история «вынужденной» любви между записными шутниками Бенедиктом и Беатриче, которые так всем надоели своим остроумием, что друзья решили ихвзаимоуничтожить поженить. Во втором, трагическом и «высоком» слое – том, где говорят стихами, – тоже вроде бы история любви, но совершенно безумная: с ревностью, заламыванием рук, кознями злопыхателей, коварными просто от избытка коварства, мнимой смертью, заламыванием рук и не слишком логичным хэппи-эндом – как будто Шекспир в последний момент вспомнил, что все-таки пишет комедию. В третьем, откровенно идиотском слое, чрезмерно старательные и непробиваемо тупые стражники охраняют (бес)порядок, неустанно наводят суету, путают слова, общаются со зрителями, просят запомнить, что они придурки и это запротоколировано – с этими ребятами никогда не бывает проблем, они смешные просто потому что.
А вот трагедия с комедией иногда взаимосуществуют с изрядным скрипом: бывают скучноватые комедии, с излишним акцентом на драматизме и неоднозначности отношений; бывают истории, откровенно распадающиеся на две части, которые существуют практически параллельно (впрочем, Дэвид Теннант и Кэтрин Тейт настолько прекрасны, что кому какая разница, что там происходит в других слоях); бывает Кеннет Брана, неизбежный, если речь идет о Шекспире: у него примерно все фильмы и спектакли выходят про Кеннета Брану, зато конкретно здесь есть молодой Киану Ривз.
В МГТ все три слоя сложили в один пирог – преимущественно в комическом ключе, но для «не трагедии», как заявлено на афише, это скорее плюс. Вру: не «скорее», а жирный такой полноценный плюс. Градус трагизма снижается интересными постановочными находками, удачными запоминающимися мелочами; Бенедикт и Беатриче ярки и характерны, но не перетягивают на себя вообще все внимание; стражники традиционно непробиваемы. Получается иронично (а ирония так-то не самая сильная сторона МГТ: художественное руководство Безрукова накладывает отпечаток проникновенности и серьезности – прочитайте, пожалуйста, с характерной интонацией) и динамично, с отличными стильными костюмами, песнями и танцами, с вполне такой аутентичной шекспировской безуминкой.
Пусть будет #БеспорядочнаяЭкранизация – почти подходит.
Эта комедия немного странная даже для Шекспира: она четко делится на три слоя, которые, честно говоря, не очень дружат между собой. В самом известном и, собственно комедийном, разворачивается история «вынужденной» любви между записными шутниками Бенедиктом и Беатриче, которые так всем надоели своим остроумием, что друзья решили их
А вот трагедия с комедией иногда взаимосуществуют с изрядным скрипом: бывают скучноватые комедии, с излишним акцентом на драматизме и неоднозначности отношений; бывают истории, откровенно распадающиеся на две части, которые существуют практически параллельно (впрочем, Дэвид Теннант и Кэтрин Тейт настолько прекрасны, что кому какая разница, что там происходит в других слоях); бывает Кеннет Брана, неизбежный, если речь идет о Шекспире: у него примерно все фильмы и спектакли выходят про Кеннета Брану, зато конкретно здесь есть молодой Киану Ривз.
В МГТ все три слоя сложили в один пирог – преимущественно в комическом ключе, но для «не трагедии», как заявлено на афише, это скорее плюс. Вру: не «скорее», а жирный такой полноценный плюс. Градус трагизма снижается интересными постановочными находками, удачными запоминающимися мелочами; Бенедикт и Беатриче ярки и характерны, но не перетягивают на себя вообще все внимание; стражники традиционно непробиваемы. Получается иронично (а ирония так-то не самая сильная сторона МГТ: художественное руководство Безрукова накладывает отпечаток проникновенности и серьезности – прочитайте, пожалуйста, с характерной интонацией) и динамично, с отличными стильными костюмами, песнями и танцами, с вполне такой аутентичной шекспировской безуминкой.
Пусть будет #БеспорядочнаяЭкранизация – почти подходит.
Официальный сайт Московского Губернского театра
Спектакль "Много шума из ничего"
Спектакль "Много шума из ничего". Комедия. Малая сцена, продолжительность 2 часа 50 минут с антрактом. Наш спектакль не даёт ответов, но ставит вопросы, предлагая увидеть и услышать за всем этим шумом и суетой, из каких мелочей и случайностей складывается…
P.S. Надеюсь, картинки помогут отвлечь внимание от того, что я совершенно забросила книги.
«Почерк Леонардо», Дина Рубина
«Почерк Леонардо», как оказалось, входит в условную трилогию о людях, которых сама Рубина называет «детьми воздуха» – странных, не от мира сего, но необычайно талантливых. Другие две книги, «Синдром Петрушки» и «Белую голубку Кордовы» я читала раньше и даже не задумывалась, что они как-то связаны, пусть даже условно. Третья книга сделала связь очевидной: похожи и герои, и обстоятельства их жизни, и стиль повествования – полифоничный, часто отвлекающийся от основного сюжета, с нелинейной хронологией. Похожа и основная тема: странный, жутковатый дар, неизбежно сопряженный с проклятием, и шире – большой талант, за который всегда приходится чем-то расплачиваться, чаще всего – непониманием окружающих и одиночеством.
Дар рубинских «детей воздуха» всегда пограничен, располагается на стыке миров и как будто проверяет реальность на прочность. Герой «Синдрома Петрушки» – мастер, чьи куклы выглядят пугающе живыми, одержимый идеей создать куклу, неотличимую от настоящего человека; эта одержимость мучит его жену, как и редкое генетическое заболевание, из-за которого они потеряли нескольких новорожденных и еще не рожденных детей. Герой «Белой голубки» – художник, утративший способность писать после смерти близкого друга; он работает искусствоведом, а параллельно создает высококлассные подделки – не копии, а «случайно обнаруженные» неизвестные работы великих мастеров. Героиня «Почерка Леонардо», Анна – циркачка, воздушная гимнастка и мастер зеркальных иллюзий. Она не только умеет создавать сложнейшие и удивительнейшие зеркальные конструкции, но видит в зеркалах прошлое и будущее.
Даром ясновидения Анна почти никогда не пользуется, точнее – почти никому не рассказывает о его существовании. Редкие ситуации, когда «внутренние зеркала» выходят из-под контроля, связаны с неожиданными смертями, и свидетели этих озарений склонны обвинять Анну чуть ли не в убийствах. Знание, с которым героиня ничего не может поделать – ни изменить, ни предотвратить – становится проклятием, вынуждает ее избегать привязанностей. Каждому из немногих по-настоящему близких людей она невольно причиняет боль.
Зеркальная Анна с именем-палиндромом кажется самой спорной из трех «воздушных детей»: ее душевный надлом не то чтобы наименее правдоподобен, но слишком уж христоподобен, один из героев-рассказчиков навязчиво называет ее ангелом. Ее одаренность тяжеловесна, почти лишена иронии: у нее получается все, за что бы она ни бралась – кроме, может быть, музыки. Если бы не традиционный рубинский богатый, многомерный, калейдоскопически переливающийся второй (а также третий и, временами, четвертый) план «Почерк Леонардо» стал бы почти притчей, а притча – вещь специфическая и очень сильно на любителя.
Стиль действительно решает. Рубина пишет так живо и объемно, что хочется немедленно разобраться во всем, что она упоминает, увлечься всем, чем увлекаются ее герои. Узнать все о трикстерах и танцевать на Карловом мосту с кукольником из «Петрушки», не замечая толп туристов; потеряться в улочках Толедо или барах Кордовы, любоваться сияющими, ни на что не похожими красками Эль Греко с художником из «Белой голубки»; научиться писать зеркальным почерком, как Анна, и разбирать партии фагота в симфониях Чайковского с одним из ее возлюбленных; переслушать все музыкальные темы, которые так важны для героев и, похоже, для самой Рубиной; бродить по Киеву – с книгой вместо карты – в поисках ушедшего времени; или хотя бы по Питеру, если время уходит все дальше и все невозвратнее.
📖
«Потому что настоящая музыка – это настоящая тоска. Особенно когда дело касается фагота, который поет лишь о том, что было и вернуть невозможно.»
#БеспорядочнаяРеценция
«Почерк Леонардо», как оказалось, входит в условную трилогию о людях, которых сама Рубина называет «детьми воздуха» – странных, не от мира сего, но необычайно талантливых. Другие две книги, «Синдром Петрушки» и «Белую голубку Кордовы» я читала раньше и даже не задумывалась, что они как-то связаны, пусть даже условно. Третья книга сделала связь очевидной: похожи и герои, и обстоятельства их жизни, и стиль повествования – полифоничный, часто отвлекающийся от основного сюжета, с нелинейной хронологией. Похожа и основная тема: странный, жутковатый дар, неизбежно сопряженный с проклятием, и шире – большой талант, за который всегда приходится чем-то расплачиваться, чаще всего – непониманием окружающих и одиночеством.
Дар рубинских «детей воздуха» всегда пограничен, располагается на стыке миров и как будто проверяет реальность на прочность. Герой «Синдрома Петрушки» – мастер, чьи куклы выглядят пугающе живыми, одержимый идеей создать куклу, неотличимую от настоящего человека; эта одержимость мучит его жену, как и редкое генетическое заболевание, из-за которого они потеряли нескольких новорожденных и еще не рожденных детей. Герой «Белой голубки» – художник, утративший способность писать после смерти близкого друга; он работает искусствоведом, а параллельно создает высококлассные подделки – не копии, а «случайно обнаруженные» неизвестные работы великих мастеров. Героиня «Почерка Леонардо», Анна – циркачка, воздушная гимнастка и мастер зеркальных иллюзий. Она не только умеет создавать сложнейшие и удивительнейшие зеркальные конструкции, но видит в зеркалах прошлое и будущее.
Даром ясновидения Анна почти никогда не пользуется, точнее – почти никому не рассказывает о его существовании. Редкие ситуации, когда «внутренние зеркала» выходят из-под контроля, связаны с неожиданными смертями, и свидетели этих озарений склонны обвинять Анну чуть ли не в убийствах. Знание, с которым героиня ничего не может поделать – ни изменить, ни предотвратить – становится проклятием, вынуждает ее избегать привязанностей. Каждому из немногих по-настоящему близких людей она невольно причиняет боль.
Зеркальная Анна с именем-палиндромом кажется самой спорной из трех «воздушных детей»: ее душевный надлом не то чтобы наименее правдоподобен, но слишком уж христоподобен, один из героев-рассказчиков навязчиво называет ее ангелом. Ее одаренность тяжеловесна, почти лишена иронии: у нее получается все, за что бы она ни бралась – кроме, может быть, музыки. Если бы не традиционный рубинский богатый, многомерный, калейдоскопически переливающийся второй (а также третий и, временами, четвертый) план «Почерк Леонардо» стал бы почти притчей, а притча – вещь специфическая и очень сильно на любителя.
Стиль действительно решает. Рубина пишет так живо и объемно, что хочется немедленно разобраться во всем, что она упоминает, увлечься всем, чем увлекаются ее герои. Узнать все о трикстерах и танцевать на Карловом мосту с кукольником из «Петрушки», не замечая толп туристов; потеряться в улочках Толедо или барах Кордовы, любоваться сияющими, ни на что не похожими красками Эль Греко с художником из «Белой голубки»; научиться писать зеркальным почерком, как Анна, и разбирать партии фагота в симфониях Чайковского с одним из ее возлюбленных; переслушать все музыкальные темы, которые так важны для героев и, похоже, для самой Рубиной; бродить по Киеву – с книгой вместо карты – в поисках ушедшего времени; или хотя бы по Питеру, если время уходит все дальше и все невозвратнее.
📖
«Потому что настоящая музыка – это настоящая тоска. Особенно когда дело касается фагота, который поет лишь о том, что было и вернуть невозможно.»
#БеспорядочнаяРеценция
Разбирая файлик с цитатами, нашла универсальную реплику для разговоров про наше удивительное сегодня, из «Улисса»:
«Мы не можем сменить родину. Давайте-ка сменим тему».
«Мы не можем сменить родину. Давайте-ка сменим тему».
👍2
«Жена башмачника», Адриана Трижиани
Большинство книжных разочарований начинается со слов «аннотация обещает». И едва ли не обиднее всего с книгами, которые в общем вполне хороши: откровенную ерунду можно и бросить, а нормальную книжку почему бы и не почитать – вот только громкие «продающие» слова будут постоянно напоминать, что тебя немножечко… обдурили. Обложка «Жены башмачника» анонсирует «эпический роман на двух континентах и сквозь и две Мировые войны». Формально и войны, и континенты присутствуют: главные герои переезжают из тихой деревни в итальянских Альпах в громокипящий Нью-Йорк за лучшей жизнью и так или иначе становятся участниками больших событий. И вовсе не беда, что эти события служат скорее фоном маленькой, личной истории.
Трижиани, судя по послесловию, пишет о своих недавних предках, и это определяет тональность: вдохновенная история от внучки, которой рассказывали о жизни решительных и предприимчивых бабушек-дедушек – хорошо, если сами рассказывали, а не родители, иначе получается уже пересказ пересказа. Герои романа симпатичны, но немного картонны, открыточны: они всегда или почти всегда все делают правильно, редко сомневаются, легко заводят знакомства и дружбу с такими же хорошими и честными людьми – они, может, и неидеальны, но однозначно положительны. Тяготы молодости кажутся даже забавными, потому что остались в прошлом, неудачи стираются из памяти – о них ни к чему вспоминать. В сухом остатке выходит частный случай американской мечты – не оглушительного успеха, но цепочки личных достижений, решительности и труда, которые, не сразу, но все-таки привели к благоустроенной жизни.
В этом смысле «эпический роман» больше похож на развернутый комментарий к семейному альбому: это вот они еще в Италии, а вот – сходят с парохода, а вот – свадьба, переезд, новая работа, дети – уже настоящие американцы. Комментарий интересный, но ровно настолько, насколько интересно узнавать, что у хороших людей все сложилось хорошо. За них можно порадоваться, но вашими близкими друзьями за время чтения они вряд ли станут. «Жену башмачника» вполне можно почитать, если хочется приятного необременительного чтения и не слишком нервных переживаний, но, в общем, можно и не читать.
📖
«Все мы, приезжая сюда, думаем, что вернемся домой. А потом вдруг оказывается, что дом теперь здесь.»
#БеспорядочнаяРецензия
Большинство книжных разочарований начинается со слов «аннотация обещает». И едва ли не обиднее всего с книгами, которые в общем вполне хороши: откровенную ерунду можно и бросить, а нормальную книжку почему бы и не почитать – вот только громкие «продающие» слова будут постоянно напоминать, что тебя немножечко… обдурили. Обложка «Жены башмачника» анонсирует «эпический роман на двух континентах и сквозь и две Мировые войны». Формально и войны, и континенты присутствуют: главные герои переезжают из тихой деревни в итальянских Альпах в громокипящий Нью-Йорк за лучшей жизнью и так или иначе становятся участниками больших событий. И вовсе не беда, что эти события служат скорее фоном маленькой, личной истории.
Трижиани, судя по послесловию, пишет о своих недавних предках, и это определяет тональность: вдохновенная история от внучки, которой рассказывали о жизни решительных и предприимчивых бабушек-дедушек – хорошо, если сами рассказывали, а не родители, иначе получается уже пересказ пересказа. Герои романа симпатичны, но немного картонны, открыточны: они всегда или почти всегда все делают правильно, редко сомневаются, легко заводят знакомства и дружбу с такими же хорошими и честными людьми – они, может, и неидеальны, но однозначно положительны. Тяготы молодости кажутся даже забавными, потому что остались в прошлом, неудачи стираются из памяти – о них ни к чему вспоминать. В сухом остатке выходит частный случай американской мечты – не оглушительного успеха, но цепочки личных достижений, решительности и труда, которые, не сразу, но все-таки привели к благоустроенной жизни.
В этом смысле «эпический роман» больше похож на развернутый комментарий к семейному альбому: это вот они еще в Италии, а вот – сходят с парохода, а вот – свадьба, переезд, новая работа, дети – уже настоящие американцы. Комментарий интересный, но ровно настолько, насколько интересно узнавать, что у хороших людей все сложилось хорошо. За них можно порадоваться, но вашими близкими друзьями за время чтения они вряд ли станут. «Жену башмачника» вполне можно почитать, если хочется приятного необременительного чтения и не слишком нервных переживаний, но, в общем, можно и не читать.
📖
«Все мы, приезжая сюда, думаем, что вернемся домой. А потом вдруг оказывается, что дом теперь здесь.»
#БеспорядочнаяРецензия
👍3
«Эпоха сериалов», Анастасия Архипова и Екатерина Неклюдова
Как же потрясающе найти человека, который упоролся еще больше, чем ты. Тем более – сразу двух человек. После выхода очередного сезона «Шерлока» я, бывало, размышляла о творческом методе шоураннеров Стивена Моффата и Марка Гэтисса, о главном герое и причинах его лавинообразной популярности. И вовсе не только потому, что Бенедикт Камбербэтч – душка, хотя это тоже часть мыслей занимало. Но правда же странно, что в конце 2000-х – начале 2010-х переосмысления Шерлока Холмса повалили буквально валом: некоторые сохранили имя и какие-то канонические черты, как тот же Шерлок, герои «Элементарно» или фильмов Гая Ритчи, другие изменились сильнее, как – из очевидного – доктор Грегори Хаус или – из дискуссионного – доктор Шелдон Купер. Но я над этим подумала немного, записала себе пару страниц на память и успокоилась. А вот Анастасия Архипова и Екатерина Неклюдова написали целую книгу, не прочитать которую я просто не могла.
«Эпоха сериалов» состоит из трех частей. В первой авторы рассматривают тип шерлокианского персонажа: что это за зверь такой, чем он живет, дышит и отличается; заодно перечисляют сериальных героев, которых можно к такому типу отнести. А там – именины сердца: и Люцифер, и Ганнибал Лектер, и Доктор Кто, и Спок, и Декстер, и кто только не. (В скобках замечу: всегда считала симптоматичным, что после выхода сериала BBC Холмс почти повсеместно превратился в Шерлока, хотя до тех пор героя называли исключительно по фамилии, и тому же Хаусу это свойство передалось. А теперь персонаж «шерлокианский» – Моффат и Гэтисс могут быть собой довольны.) Во второй рассказывают, как общедоступный интернет и гиперактивные фанатские сообщества становятся (почти) полноправными участниками творческого процесса или, по крайней мере, силой, которую шоураннеры не имеют права и возможности игнорировать. В третьей исследуют героев, в особенности как раз Шерлока и Хауса, с позиций психоанализа, чтобы понять, как и почему они докатились до своей то ли сверх-, то ли недо-, но в любом случае бес- человечности.
От первой части я была в восторге: это была усиленная теорией и подкрепленная примерами систематизация моих праздных наблюдений. Архетипичный Холмс был взвешен, измерен и признан ужжжасно интересным. На второй – приуныла: там многовато наблюдений Капитана Очевидность, точнее – таких, которые были бы интересны людям, не представляющим, что такое интернет и фанатский форум. Но она быстро закончилась. К третьей части, как сейчас говорят, есть вопросики. Главный – в неизбежной методологической ловушке психоанализа, обреченного вечно натягивать сову на фаллические символы. Хотя Архипова (третью часть в основном писала она) довольно последовательно и аргументированно раскладывает героев по фрейдовской кушетке, местами все-таки хочется напомнить ей, что иногда огурец – это просто огурец, и вернуть к исследованию художественных особенностей персонажей, а не их детских травм.
К тому же главы третьей части до того, как стать «Эпохой сериалов», выходили отдельными постами, и это заметно: некоторые мысли повторяются, разжевываются слишком подробно, а другие пролетают вскользь. Строгий редактор, который помог бы перекомпоновать главы и сделать аргументацию почетче, был бы очень кстати. Впрочем, так тоже интересно, особенно в конце, где авторы, поставив диагноз героям, перешли к их преданным зрителям: чего не хватает в их организмах, если ониедят полиэтилен никак не могут насмотреться на высокомерных психопатов. Что решили не скажу: сериал без клифхэнгера – деньги на ветер.
В целом это, конечно, очень фанатская история, даже какая-то уже постпостфанатская, но, если есть желание поностальгировать и вспомнить свой две-тысячи-любимый, чтение любопытное и познавательное. Мне вот захотелось «Доктора Хауса» пересмотреть новым взглядом. А вообще, #ДаешьПятыйСезонШерлока.
📖
«В блестящем каскаде абсурдных версий спасения Шерлока в третьем сезоне <Моффат и Гэтисс>, вслед за Фрейдом и Лаканом, демонстрируют глубинное сродство рационального знания и паранойи.»
#БеспорядочнаяРецензия
Как же потрясающе найти человека, который упоролся еще больше, чем ты. Тем более – сразу двух человек. После выхода очередного сезона «Шерлока» я, бывало, размышляла о творческом методе шоураннеров Стивена Моффата и Марка Гэтисса, о главном герое и причинах его лавинообразной популярности. И вовсе не только потому, что Бенедикт Камбербэтч – душка, хотя это тоже часть мыслей занимало. Но правда же странно, что в конце 2000-х – начале 2010-х переосмысления Шерлока Холмса повалили буквально валом: некоторые сохранили имя и какие-то канонические черты, как тот же Шерлок, герои «Элементарно» или фильмов Гая Ритчи, другие изменились сильнее, как – из очевидного – доктор Грегори Хаус или – из дискуссионного – доктор Шелдон Купер. Но я над этим подумала немного, записала себе пару страниц на память и успокоилась. А вот Анастасия Архипова и Екатерина Неклюдова написали целую книгу, не прочитать которую я просто не могла.
«Эпоха сериалов» состоит из трех частей. В первой авторы рассматривают тип шерлокианского персонажа: что это за зверь такой, чем он живет, дышит и отличается; заодно перечисляют сериальных героев, которых можно к такому типу отнести. А там – именины сердца: и Люцифер, и Ганнибал Лектер, и Доктор Кто, и Спок, и Декстер, и кто только не. (В скобках замечу: всегда считала симптоматичным, что после выхода сериала BBC Холмс почти повсеместно превратился в Шерлока, хотя до тех пор героя называли исключительно по фамилии, и тому же Хаусу это свойство передалось. А теперь персонаж «шерлокианский» – Моффат и Гэтисс могут быть собой довольны.) Во второй рассказывают, как общедоступный интернет и гиперактивные фанатские сообщества становятся (почти) полноправными участниками творческого процесса или, по крайней мере, силой, которую шоураннеры не имеют права и возможности игнорировать. В третьей исследуют героев, в особенности как раз Шерлока и Хауса, с позиций психоанализа, чтобы понять, как и почему они докатились до своей то ли сверх-, то ли недо-, но в любом случае бес- человечности.
От первой части я была в восторге: это была усиленная теорией и подкрепленная примерами систематизация моих праздных наблюдений. Архетипичный Холмс был взвешен, измерен и признан ужжжасно интересным. На второй – приуныла: там многовато наблюдений Капитана Очевидность, точнее – таких, которые были бы интересны людям, не представляющим, что такое интернет и фанатский форум. Но она быстро закончилась. К третьей части, как сейчас говорят, есть вопросики. Главный – в неизбежной методологической ловушке психоанализа, обреченного вечно натягивать сову на фаллические символы. Хотя Архипова (третью часть в основном писала она) довольно последовательно и аргументированно раскладывает героев по фрейдовской кушетке, местами все-таки хочется напомнить ей, что иногда огурец – это просто огурец, и вернуть к исследованию художественных особенностей персонажей, а не их детских травм.
К тому же главы третьей части до того, как стать «Эпохой сериалов», выходили отдельными постами, и это заметно: некоторые мысли повторяются, разжевываются слишком подробно, а другие пролетают вскользь. Строгий редактор, который помог бы перекомпоновать главы и сделать аргументацию почетче, был бы очень кстати. Впрочем, так тоже интересно, особенно в конце, где авторы, поставив диагноз героям, перешли к их преданным зрителям: чего не хватает в их организмах, если они
В целом это, конечно, очень фанатская история, даже какая-то уже постпостфанатская, но, если есть желание поностальгировать и вспомнить свой две-тысячи-любимый, чтение любопытное и познавательное. Мне вот захотелось «Доктора Хауса» пересмотреть новым взглядом. А вообще, #ДаешьПятыйСезонШерлока.
📖
«В блестящем каскаде абсурдных версий спасения Шерлока в третьем сезоне <Моффат и Гэтисс>, вслед за Фрейдом и Лаканом, демонстрируют глубинное сродство рационального знания и паранойи.»
#БеспорядочнаяРецензия
🔥3
Если вдруг вас интересует, почему я так мало пишу, то это потому, что я так мало читаю. А так мало я читаю потому, что опыт прошлого года меня ничему не научил и я вперлась в бесконечное фэнтези. Причем настолько не научил, что вместо трехтомного я взялась за пятнадцати-плюс-томное, да еще и незаконченное в придачу. Когда доберусь поближе к концу, расскажу, наверное, про оба. И заодно про то, почему фэнтезийные серии – зло.
А пока поделюсь еще одной крайне своевременной цитатой:
– Вы решили уморить себя голодом? Это один из самых отвратительных способов самоубийства.
– Вот еще. Просто я не умею одновременно ужинать и скорбеть о бедах отечества.
– Учитесь, иначе заработаете несварение.
А пока поделюсь еще одной крайне своевременной цитатой:
– Вы решили уморить себя голодом? Это один из самых отвратительных способов самоубийства.
– Вот еще. Просто я не умею одновременно ужинать и скорбеть о бедах отечества.
– Учитесь, иначе заработаете несварение.
👍1
«Белая гвардия», «Бег», Михаил Булгаков
Кажется, что в этом году в свете (или во тьме?) того, что нельзя называть, просто невозможно не прочитать или не перечитать Булгакова. В позднефевральских новостях мне отчетливо слышалось: «Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй», – и рука сама потянулась к «Белой гвардии». Потянулась, достала с полки книгу, переложила поближе и решила, что для первого раза достаточно. Второй раз настал в конце июня: я сходила на «Бег» в МХТ, пересмотрела советский фильм, в свое время очень впечатливший, и взялась-таки за уже покрывшуюся тонким слоем пыли «Белую гвардию».
Спектакль в МХТ хороший, субъективно лучше, чем «Белая гвардия» того же режиссера, с частично тем же актерским составом и с той же наклоненной сценой – буквальным отражением подвинувшегося, уходящего из-под ног мира. Посреди сцены стоит то ли фонарный столб, то ли крест, то ли виселица, а рядом сходит с ума генерал Хлудов и видит «сны» – так определен жанр. Сны красивые, резкоконтрастные, ярко-черные (здесь могла бы быть шутка про то, что зато Хлудов – Белый). Есть, правда, ощущение, что комические эпизоды получились все же убедительнее трагических, а романтические и вовсе прошуршали мимо, но общее впечатление однозначно положительное.
Забавно, что советский фильм на поверку оказался почти таким же монохромным, только не черным, а серым. И очень интеллигентным – это вообще почти неотъемлемое свойство советского исторического кино, иногда избыточное, но в случае с «Бегом», пожалуй, уместное. Дворжецкий–Хлудов практически эталонно молчит и душераздирающе смотрит. Но размышляла я во время просмотра вовсе не о его сумасшествии, а о неизбежности Стамбула для русской эмиграции, куда бы она ни бежала. География, конечно, многое объясняет, но ощущается в этом и странная зацикленность, из-за которой кажется, что мы все в очередной раз зависли в какой-то временной петле, и черт знает, как из нее можно вывернуться.
Жанр «сны» вполне подходит и «Белой гвардии», причем это сны не Турбиных, а Города – ни разу в романе напрямую не названного Киева, несмотря на предельно точную топографию улиц, памятников и пригородов. Где-то в почти космической дали кипит и громыхает Москва: это ее неспокойствие, как вспышки на Солнце, нарушает размеренное течение жизни – нарушает жизнь. А Город спит, укрытый снежным одеялом, и ему снится вязкая небывальщина про непонятных, может, и вовсе не существующих людей: чужих, совершенно посторонних немцев, наскоро выдуманного и еще быстрее бежавшего гетмана, полумифического всеустно обсуждаемого, но принципиально невидимого «Петтуру». В этом сонном мире всё ненадежно – как, впрочем, и бывает в кошмарах, – и только неугасимые турбинские лампы под розовыми абажурами могут ненадолго рассеять окружающий мрак, хоть немного поспорить с все ярче разгорающимся в небе кровавым Марсом. Воля ваша, а по-моему, «Белая гвардия» все-таки лучшее у Булгакова.
«Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, но 1919 был его страшней». Как говаривал Николка Турбин, «эх, эх».
#БеспорядочнаяКлассика
Кажется, что в этом году в свете (или во тьме?) того, что нельзя называть, просто невозможно не прочитать или не перечитать Булгакова. В позднефевральских новостях мне отчетливо слышалось: «Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй», – и рука сама потянулась к «Белой гвардии». Потянулась, достала с полки книгу, переложила поближе и решила, что для первого раза достаточно. Второй раз настал в конце июня: я сходила на «Бег» в МХТ, пересмотрела советский фильм, в свое время очень впечатливший, и взялась-таки за уже покрывшуюся тонким слоем пыли «Белую гвардию».
Спектакль в МХТ хороший, субъективно лучше, чем «Белая гвардия» того же режиссера, с частично тем же актерским составом и с той же наклоненной сценой – буквальным отражением подвинувшегося, уходящего из-под ног мира. Посреди сцены стоит то ли фонарный столб, то ли крест, то ли виселица, а рядом сходит с ума генерал Хлудов и видит «сны» – так определен жанр. Сны красивые, резкоконтрастные, ярко-черные (здесь могла бы быть шутка про то, что зато Хлудов – Белый). Есть, правда, ощущение, что комические эпизоды получились все же убедительнее трагических, а романтические и вовсе прошуршали мимо, но общее впечатление однозначно положительное.
Забавно, что советский фильм на поверку оказался почти таким же монохромным, только не черным, а серым. И очень интеллигентным – это вообще почти неотъемлемое свойство советского исторического кино, иногда избыточное, но в случае с «Бегом», пожалуй, уместное. Дворжецкий–Хлудов практически эталонно молчит и душераздирающе смотрит. Но размышляла я во время просмотра вовсе не о его сумасшествии, а о неизбежности Стамбула для русской эмиграции, куда бы она ни бежала. География, конечно, многое объясняет, но ощущается в этом и странная зацикленность, из-за которой кажется, что мы все в очередной раз зависли в какой-то временной петле, и черт знает, как из нее можно вывернуться.
Жанр «сны» вполне подходит и «Белой гвардии», причем это сны не Турбиных, а Города – ни разу в романе напрямую не названного Киева, несмотря на предельно точную топографию улиц, памятников и пригородов. Где-то в почти космической дали кипит и громыхает Москва: это ее неспокойствие, как вспышки на Солнце, нарушает размеренное течение жизни – нарушает жизнь. А Город спит, укрытый снежным одеялом, и ему снится вязкая небывальщина про непонятных, может, и вовсе не существующих людей: чужих, совершенно посторонних немцев, наскоро выдуманного и еще быстрее бежавшего гетмана, полумифического всеустно обсуждаемого, но принципиально невидимого «Петтуру». В этом сонном мире всё ненадежно – как, впрочем, и бывает в кошмарах, – и только неугасимые турбинские лампы под розовыми абажурами могут ненадолго рассеять окружающий мрак, хоть немного поспорить с все ярче разгорающимся в небе кровавым Марсом. Воля ваша, а по-моему, «Белая гвардия» все-таки лучшее у Булгакова.
«Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, но 1919 был его страшней». Как говаривал Николка Турбин, «эх, эх».
#БеспорядочнаяКлассика
❤2
«Добро пожаловать в мир, Малышка», Фэнни Флэгг
До меня доходили слухи, что книги Фэнни Флэгг помогают преодолеть мрачное расположение духа и поддержать пошатывающуюся веру в человечество. Это не слухи.
Начиная читать истории – как будто отдельные – про жителей крошечного городка на среднем западе и девушку из этого же городка, которая уехала оттуда ребенком, стала успешной журналисткой в Нью-Йорке и думать забыла про малую родину, я была вполне уверена, что знаю, чем все это закончится. В середине изначальные версии пришлось подкорректировать в свете вновь открывшихся неожиданных обстоятельств. Ближе к концу обстоятельства стали открываться так неожиданно, что я бросила теоретизировать и начала уже просто читать. То, что все закончилось в основном так, как я и предполагала в начале, не особенно важно в сравнении с историей в целом.
Флэгг пишет просто, избегает вычурности, и это создает ощущение разговора с хорошим знакомым, который рассказывает про своих хороших знакомых так, что им хочется посочувствовать, даже если в чем-то с ними и не согласен. Сочувствие и сострадание вообще главные добродетели ее мира, как и напрямую из них следующее умение относиться к людям по-человечески просто потому что. Основная христианская заповедь здесь понимается очень по-американски – как что-то не просто естественное, но, пожалуй, даже, бытовое, прикладное, что можно транслировать по радио ближайшим соседям, а в подходящую погоду – и в более отдаленные районы.
В противовес некогда популярной шутке, у Флегг печеньки предлагают на светлой стороне – а еще чай (или джин – по вкусу), удобное кресло на веранде и запасной зонтик, когда на улице заморосило. Как будто ничего нового, но общая утешительность от этого нисколько не уменьшается, скорее даже наоборот.
P.S. В процессе чтения я выцепила два или три настолько глупых переводческих ляпа, что даже забыла их записать, чтобы с вами поделиться. Очень обидно теперь – впору перечитывать.
📖
«В общем, да, я люблю людей. Честно говоря, мне почти всех так жалко: бедные маленькие человеческие создания, они оказались втянуты в этот мир, не имея представления, откуда взялись, что должны делать и долго ли им придется этим заниматься. И чем все это закончится. Но большинство из них каждое утро просыпаются и стараются найти во всем этом какой-то смысл. Удивляет меня только, как они умудряются не все свихнуться.»
#БеспорядочнаяРецензия
До меня доходили слухи, что книги Фэнни Флэгг помогают преодолеть мрачное расположение духа и поддержать пошатывающуюся веру в человечество. Это не слухи.
Начиная читать истории – как будто отдельные – про жителей крошечного городка на среднем западе и девушку из этого же городка, которая уехала оттуда ребенком, стала успешной журналисткой в Нью-Йорке и думать забыла про малую родину, я была вполне уверена, что знаю, чем все это закончится. В середине изначальные версии пришлось подкорректировать в свете вновь открывшихся неожиданных обстоятельств. Ближе к концу обстоятельства стали открываться так неожиданно, что я бросила теоретизировать и начала уже просто читать. То, что все закончилось в основном так, как я и предполагала в начале, не особенно важно в сравнении с историей в целом.
Флэгг пишет просто, избегает вычурности, и это создает ощущение разговора с хорошим знакомым, который рассказывает про своих хороших знакомых так, что им хочется посочувствовать, даже если в чем-то с ними и не согласен. Сочувствие и сострадание вообще главные добродетели ее мира, как и напрямую из них следующее умение относиться к людям по-человечески просто потому что. Основная христианская заповедь здесь понимается очень по-американски – как что-то не просто естественное, но, пожалуй, даже, бытовое, прикладное, что можно транслировать по радио ближайшим соседям, а в подходящую погоду – и в более отдаленные районы.
В противовес некогда популярной шутке, у Флегг печеньки предлагают на светлой стороне – а еще чай (или джин – по вкусу), удобное кресло на веранде и запасной зонтик, когда на улице заморосило. Как будто ничего нового, но общая утешительность от этого нисколько не уменьшается, скорее даже наоборот.
P.S. В процессе чтения я выцепила два или три настолько глупых переводческих ляпа, что даже забыла их записать, чтобы с вами поделиться. Очень обидно теперь – впору перечитывать.
📖
«В общем, да, я люблю людей. Честно говоря, мне почти всех так жалко: бедные маленькие человеческие создания, они оказались втянуты в этот мир, не имея представления, откуда взялись, что должны делать и долго ли им придется этим заниматься. И чем все это закончится. Но большинство из них каждое утро просыпаются и стараются найти во всем этом какой-то смысл. Удивляет меня только, как они умудряются не все свихнуться.»
#БеспорядочнаяРецензия
Вдруг вам хочется почитать не про новости.
«В час битвы завтра вспомни обо мне», Хавьер Мариас
Этот роман я взялась читать из-за названия. «В час битвы завтра вспомни обо мне»… Звучит как музыка, Шекспир at his best, и переводчик не подкачал. Я начинала с этой фразы, когда рассказывала про зиму, тревоги и Стейнбека, и самое забавное здесь, что это не просто тот же Шекспир, но даже тот же «Ричард III».
Роман испанского писателя Хавьера Мариаса с трагедией переплетается многообразно и причудливо: герои смотрят и обсуждают фильмы, снятые по шекспировским хроникам, король Испании рассуждает о сущности власти и странностях судьбы суверена, рассказчик, продолжая его мысль, сравнивает прежних королей с нынешними и постоянно вспоминает вынесенную в заглавие фразу. Многообразно и причудливо – очень подходящие слова для описания этой книги: она вся состоит из подглядываний, допущений, рассуждений о допущениях и комментариев к подглядываниям, ничего не значащие мелочи складываются в цепочку ничего не значащих мелочей, чтобы на ней потом кто-нибудь повесился. Рассказчик рассказывает о том, как важно рассказывать, потому что только рассказанное становится реальностью, и о том, как он при этом получает власть над реальностью, подменяя ее своим рассказом – в своей памяти и в памяти своих слушателей. А вообще, это книга о смерти.
Она начинается с того, что практически в объятиях главного героя умирает практически незнакомая ему женщина. В ее смерти нет ничего подозрительного или криминального (инфаркт? инсульт? аневризма? – что-то до обидного обыденное), но это событие – в целом прошедшее незамеченным для мира – необратимо влияет на жизни многих людей. Герой Мариаса изучает эти влияния, прямые и косвенные, очевидные и совершенно, вроде бы, случайные, значительные и мелкие, чтобы… да в общем-то только затем, чтобы эта история стала историей и сохранилась, а не канула в небытие вместе с безвременно упокоившейся. Случившееся и неслучившееся, реальное и почудившееся переплетаются в его рассказе, который постоянно отвлекается от основной темы, кружит на одном месте, и упорно возвращается на исходную точку: переход от жизни к не-жизни.
Это кружение вполне может показаться чересчур монотонным, но если в самом начале – в нескончаемом, переполненном подробностями, написанном многострочными предложениями с десятками уточнений рассказе о том самом вечере – поймать ритм рассказчика, оно завораживает. В самом прямом смысле слова: роман написан как заклинание, в котором эхом откликаются повторяющиеся фразы, встречаются одни и те же люди, одновременно похожие и непохожие на самих себя времен прошлой встречи. «Зачарованный» мир Мариаса перенаселен тенями наших действий и наших мыслей, и в этом смысле название выбрано исключительно удачно: этими словами угрожают Ричарду призраки преданных и убитых им людей, предрекая ему поражение. «Тебе на сердце камнем завтра лягу», «и выронишь ты меч свой бесполезный; тебе в удел – отчаянье и смерть», – рефрены бессонной ночи, когда размышления о сделанном и несделанном оборачиваются парализующим ужасом.
Мариас сводит традиционно запредельный уровень шекспировского драматизма до обыденности, патетическое раскаяние превращает в такое знакомое сожаление, состоящее из вечных «мог ли я» и «если бы». Его роман – это четырехсотстраничная бессонница, после которой (как и во время которой) ничего особенно не происходит, разве что наступает утро.
Так что вообще, это книга о жизни. Которая продолжается.
📚
«То, что само по себе не является ни грубым, ни возвышенным, ни трогательным, ни прелестным, может стать и прелестным, и трогательным, и возвышенным, и грубым – все зависит от того, как рассказывать.»
#БеспорядочнаяРецензия
«В час битвы завтра вспомни обо мне», Хавьер Мариас
Этот роман я взялась читать из-за названия. «В час битвы завтра вспомни обо мне»… Звучит как музыка, Шекспир at his best, и переводчик не подкачал. Я начинала с этой фразы, когда рассказывала про зиму, тревоги и Стейнбека, и самое забавное здесь, что это не просто тот же Шекспир, но даже тот же «Ричард III».
Роман испанского писателя Хавьера Мариаса с трагедией переплетается многообразно и причудливо: герои смотрят и обсуждают фильмы, снятые по шекспировским хроникам, король Испании рассуждает о сущности власти и странностях судьбы суверена, рассказчик, продолжая его мысль, сравнивает прежних королей с нынешними и постоянно вспоминает вынесенную в заглавие фразу. Многообразно и причудливо – очень подходящие слова для описания этой книги: она вся состоит из подглядываний, допущений, рассуждений о допущениях и комментариев к подглядываниям, ничего не значащие мелочи складываются в цепочку ничего не значащих мелочей, чтобы на ней потом кто-нибудь повесился. Рассказчик рассказывает о том, как важно рассказывать, потому что только рассказанное становится реальностью, и о том, как он при этом получает власть над реальностью, подменяя ее своим рассказом – в своей памяти и в памяти своих слушателей. А вообще, это книга о смерти.
Она начинается с того, что практически в объятиях главного героя умирает практически незнакомая ему женщина. В ее смерти нет ничего подозрительного или криминального (инфаркт? инсульт? аневризма? – что-то до обидного обыденное), но это событие – в целом прошедшее незамеченным для мира – необратимо влияет на жизни многих людей. Герой Мариаса изучает эти влияния, прямые и косвенные, очевидные и совершенно, вроде бы, случайные, значительные и мелкие, чтобы… да в общем-то только затем, чтобы эта история стала историей и сохранилась, а не канула в небытие вместе с безвременно упокоившейся. Случившееся и неслучившееся, реальное и почудившееся переплетаются в его рассказе, который постоянно отвлекается от основной темы, кружит на одном месте, и упорно возвращается на исходную точку: переход от жизни к не-жизни.
Это кружение вполне может показаться чересчур монотонным, но если в самом начале – в нескончаемом, переполненном подробностями, написанном многострочными предложениями с десятками уточнений рассказе о том самом вечере – поймать ритм рассказчика, оно завораживает. В самом прямом смысле слова: роман написан как заклинание, в котором эхом откликаются повторяющиеся фразы, встречаются одни и те же люди, одновременно похожие и непохожие на самих себя времен прошлой встречи. «Зачарованный» мир Мариаса перенаселен тенями наших действий и наших мыслей, и в этом смысле название выбрано исключительно удачно: этими словами угрожают Ричарду призраки преданных и убитых им людей, предрекая ему поражение. «Тебе на сердце камнем завтра лягу», «и выронишь ты меч свой бесполезный; тебе в удел – отчаянье и смерть», – рефрены бессонной ночи, когда размышления о сделанном и несделанном оборачиваются парализующим ужасом.
Мариас сводит традиционно запредельный уровень шекспировского драматизма до обыденности, патетическое раскаяние превращает в такое знакомое сожаление, состоящее из вечных «мог ли я» и «если бы». Его роман – это четырехсотстраничная бессонница, после которой (как и во время которой) ничего особенно не происходит, разве что наступает утро.
Так что вообще, это книга о жизни. Которая продолжается.
📚
«То, что само по себе не является ни грубым, ни возвышенным, ни трогательным, ни прелестным, может стать и прелестным, и трогательным, и возвышенным, и грубым – все зависит от того, как рассказывать.»
#БеспорядочнаяРецензия
👏5👍4
Настал уже традиционный день странных нетематических постов. Сегодня хочу рассказать про нежно мной любимую группу Ундервуд, про которую многие слышали, что она любила Гагарина (ой, ла-ла-ла-ла), но почему-то почти не слышали всего остального, не менее, а обычно даже более прекрасного. Много думала, что происходит на том воображаемом перекрестке, с которого группа уходит либо в сторону переполненных стадионов, либо в сторону камерных клубов, где чуть ли не все друг друга знают – какой-то суперхит, уловленное настроение времени, счастливая случайность или что-то еще более эфемерное. Так и не придумала, конечно, но буду рада порассуждать еще, если у вас есть идеи по этому поводу.
Ундервуд восхищает меня тремя вещами. Во-первых, это тексты – их вполне можно назвать стихами и на этом основании за уши притянуть к литературному каналу. Они умные, с интересными точными образами, часто абсурдные и смешные – чего, собственно, ждать от дуэта психиатра и анестезиолога. Как вы могли заметить, я очень люблю слова и тех, кто умеет их красиво складывать, поэтому раннее «я хоть лирический герой, но я могу убить», или позднее «нас всех ожидает черная KIA», или среднее «мы заживем с тобой, как раны», или легендарное «дорогая, я купил тебе хуйню» не могли оставить меня равнодушной.
Из раннего и позднего как раз следует «во-вторых»: в ноябре 2020 Ундервуд собирался отметить 25-летие. Несложно догадаться, что в тот год все пошло лесом, но это нисколько не отменяет того, что за столько лет солисты сумели не разругаться, не разъехаться в разные страны, не пойти искать свои пути и в этом году выпускают новый десятый альбом. Конечно, меняется настроение и стареют темы, но песни с новых альбомов на концертах поют так же громко, как и локальную классику.
В-третьих (хотя, на самом деле, в-нулевых), дуэт Ткаченко–Кучеренко прекрасен сам по себе: это настолько канонические притянутые противоположности, что их как будто познакомил какой-нибудь романист – посмотреть, что выйдет. Несостоявшийся анестезиолог Ткаченко – романтик с ну очень добрым голосом и лирическими песнями; психиатр Кучеренко – хулиган, болтун и циник с укуренными текстами. Ткаченко рассказывает, «как два человека спорят до слез, кто более лишний из них», Кучеренко предрекает, что «все, что нам сегодня по хуй, потомки назовут эпохой». (Чем больше их слушаю, тем сильнее подозреваю, что в жизни все наоборот, и Кучеренко добрее и отзывчивее.) Они почти никогда не поют собственно дуэтом, но в альбомах и концертах песен всегда поровну: Ткаченко, Кучеренко, Ткаченко, Кучеренко. В этом их балансе я нахожу непреодолимое очарование.
Кроме этих трех причин, есть, конечно, еще миллион мелочей, вроде ерунды, которую Кучеренко несет на концертах, или неповторимых танцев Ткаченко у синтезатора, или вступления к «Платью в горошек», от которого у меня буквально колени подгибаются, или еще сотни цитат, из которых я старалась выбрать самые короткие, чтобы не запутаться самой и окончательно не запутать вас. Когда в наушниках уверенным голосом поют «все пройдет, милая, все пройдет», становится спокойнее – даже если только на три минуты песни.
И песню, например, держите: из нее я не цитировала, хотя там тоже есть прекрасное.
https://www.youtube.com/watch?v=xScWBD103fs
Ундервуд восхищает меня тремя вещами. Во-первых, это тексты – их вполне можно назвать стихами и на этом основании за уши притянуть к литературному каналу. Они умные, с интересными точными образами, часто абсурдные и смешные – чего, собственно, ждать от дуэта психиатра и анестезиолога. Как вы могли заметить, я очень люблю слова и тех, кто умеет их красиво складывать, поэтому раннее «я хоть лирический герой, но я могу убить», или позднее «нас всех ожидает черная KIA», или среднее «мы заживем с тобой, как раны», или легендарное «дорогая, я купил тебе хуйню» не могли оставить меня равнодушной.
Из раннего и позднего как раз следует «во-вторых»: в ноябре 2020 Ундервуд собирался отметить 25-летие. Несложно догадаться, что в тот год все пошло лесом, но это нисколько не отменяет того, что за столько лет солисты сумели не разругаться, не разъехаться в разные страны, не пойти искать свои пути и в этом году выпускают новый десятый альбом. Конечно, меняется настроение и стареют темы, но песни с новых альбомов на концертах поют так же громко, как и локальную классику.
В-третьих (хотя, на самом деле, в-нулевых), дуэт Ткаченко–Кучеренко прекрасен сам по себе: это настолько канонические притянутые противоположности, что их как будто познакомил какой-нибудь романист – посмотреть, что выйдет. Несостоявшийся анестезиолог Ткаченко – романтик с ну очень добрым голосом и лирическими песнями; психиатр Кучеренко – хулиган, болтун и циник с укуренными текстами. Ткаченко рассказывает, «как два человека спорят до слез, кто более лишний из них», Кучеренко предрекает, что «все, что нам сегодня по хуй, потомки назовут эпохой». (Чем больше их слушаю, тем сильнее подозреваю, что в жизни все наоборот, и Кучеренко добрее и отзывчивее.) Они почти никогда не поют собственно дуэтом, но в альбомах и концертах песен всегда поровну: Ткаченко, Кучеренко, Ткаченко, Кучеренко. В этом их балансе я нахожу непреодолимое очарование.
Кроме этих трех причин, есть, конечно, еще миллион мелочей, вроде ерунды, которую Кучеренко несет на концертах, или неповторимых танцев Ткаченко у синтезатора, или вступления к «Платью в горошек», от которого у меня буквально колени подгибаются, или еще сотни цитат, из которых я старалась выбрать самые короткие, чтобы не запутаться самой и окончательно не запутать вас. Когда в наушниках уверенным голосом поют «все пройдет, милая, все пройдет», становится спокойнее – даже если только на три минуты песни.
И песню, например, держите: из нее я не цитировала, хотя там тоже есть прекрасное.
https://www.youtube.com/watch?v=xScWBD103fs
YouTube
Как проходит одиночество
Provided to YouTube by The Orchard Enterprises
Как проходит одиночество · Ундервуд · Владимир Ткаченко · Максим Кучеренко
Дети Портвейна
℗ 2019 Ундервуд
Released on: 2019-09-20
Auto-generated by YouTube.
Как проходит одиночество · Ундервуд · Владимир Ткаченко · Максим Кучеренко
Дети Портвейна
℗ 2019 Ундервуд
Released on: 2019-09-20
Auto-generated by YouTube.
👍3❤2
Очень долго хотела написать про «Сердце пармы» Алексея Иванова, но все ленилась найти повод и собрать мысли в кучку. Экранизация всегда хороший повод, тем более если она не оправдала ожиданий.
Роман волшебен и прекрасен. Описания бесконечных пермских просторов настолько хороши, что хочется купить палатку и немедленно ехать на Каму, и это при том, что к походной романтике я отношусь, мягко говоря, с недоверием, а к сопутствующим холоду, сырости и гнусу – и вовсе с отвращением. Но иначе никак не увидеть хребты древних чудовищ, выпирающие из земли неровными горными кручами, или сосны, переговаривающиеся с небом и подпирающие Млечный путь.
«Сердце пармы» начиналось именно с краеведения и мифологии, но «случайно» выросло в эпос, который безуспешно пытаются создать официальные идеологи, в живой и невероятно интересный исторический мир, из которого вполне можно растить патриотизм в лучшем смысле этого слова. Щедро оплетая скудные летописные факты местным фольклором и собственными выдумками, Иванов делает их ближе и понятнее. Непонятный язык, шаманы, камлания, ритуальная береза и боевые лоси отлично сочетаются с непрофессиональным пониманием отдаленной истории как чего-то почти сказочного, полного неопределенности и, соответственно, загадок. Вполне реальные герои романа «давно ушли в прошлое и по пояс погрузились в сказки и былины», и, глядя на них именно как на героев былинных, Иванов совсем не дидактично показывает, как из отдельных судеб мучительно и больно строилось единое государство.
Роман показывает централизацию с непривычного ракурса: не со стороны торжествующей, победительной Москвы, которая, аккумулируя материальные и нематериальные ресурсы, подминает под себя все более отдаленные культурно и дистанционно территории, а со стороны затерянного в приуральских лесах Великопермского княжества. От лица местного князя Михаила, прекрасного пермского гамлета, которому выпало восстанавливать разорванную связь времен. Православный русский, он родился в парме, насквозь пропитан местными верованиями и привык общаться с местными жителями – очень разными, но для Москвы одинаково «дикими». Книжный Михаил – человек будущего, толком непонятный ни русским, ни местным: он выбирает «быть» и мучительно от этого страдает, предпочитает дипломатию, но топит всю парму в крови, любит и ценит древние традиции, но понимает, что подчиниться Москве все-таки придется.
Иванов пишет о неизбежности централизации, которая несет цивилизацию и прочие продвинутые блага, и было бы так соблазнительно показать слабость и инертность всякой местной и хоть сколько-нибудь самобытной власти против мудрого руководства центра, особенно когда снимаешь на государственные деньги. Поразительно, но в фильме этого нет. Симпатии режиссера Мегердичева однозначно остались на стороне Михаила, а мельком показывающийся ближе к финалу великий князь Иоанн Васильевич Бондарчук выглядит если и не совсем мерзко, то уж точно ни разу не великолепно.
Роман волшебен и прекрасен. Описания бесконечных пермских просторов настолько хороши, что хочется купить палатку и немедленно ехать на Каму, и это при том, что к походной романтике я отношусь, мягко говоря, с недоверием, а к сопутствующим холоду, сырости и гнусу – и вовсе с отвращением. Но иначе никак не увидеть хребты древних чудовищ, выпирающие из земли неровными горными кручами, или сосны, переговаривающиеся с небом и подпирающие Млечный путь.
«Сердце пармы» начиналось именно с краеведения и мифологии, но «случайно» выросло в эпос, который безуспешно пытаются создать официальные идеологи, в живой и невероятно интересный исторический мир, из которого вполне можно растить патриотизм в лучшем смысле этого слова. Щедро оплетая скудные летописные факты местным фольклором и собственными выдумками, Иванов делает их ближе и понятнее. Непонятный язык, шаманы, камлания, ритуальная береза и боевые лоси отлично сочетаются с непрофессиональным пониманием отдаленной истории как чего-то почти сказочного, полного неопределенности и, соответственно, загадок. Вполне реальные герои романа «давно ушли в прошлое и по пояс погрузились в сказки и былины», и, глядя на них именно как на героев былинных, Иванов совсем не дидактично показывает, как из отдельных судеб мучительно и больно строилось единое государство.
Роман показывает централизацию с непривычного ракурса: не со стороны торжествующей, победительной Москвы, которая, аккумулируя материальные и нематериальные ресурсы, подминает под себя все более отдаленные культурно и дистанционно территории, а со стороны затерянного в приуральских лесах Великопермского княжества. От лица местного князя Михаила, прекрасного пермского гамлета, которому выпало восстанавливать разорванную связь времен. Православный русский, он родился в парме, насквозь пропитан местными верованиями и привык общаться с местными жителями – очень разными, но для Москвы одинаково «дикими». Книжный Михаил – человек будущего, толком непонятный ни русским, ни местным: он выбирает «быть» и мучительно от этого страдает, предпочитает дипломатию, но топит всю парму в крови, любит и ценит древние традиции, но понимает, что подчиниться Москве все-таки придется.
Иванов пишет о неизбежности централизации, которая несет цивилизацию и прочие продвинутые блага, и было бы так соблазнительно показать слабость и инертность всякой местной и хоть сколько-нибудь самобытной власти против мудрого руководства центра, особенно когда снимаешь на государственные деньги. Поразительно, но в фильме этого нет. Симпатии режиссера Мегердичева однозначно остались на стороне Михаила, а мельком показывающийся ближе к финалу великий князь Иоанн Васильевич Бондарчук выглядит если и не совсем мерзко, то уж точно ни разу не великолепно.
👍1