Идиотизма пост

Совершенно неожиданно для себя читаю «Разбойников» Шиллера. Вот прям совершенно неожиданно: никогда в жизни не собиралась, и романтизм не то чтобы люблю, а на прошлой неделе внезапно решила, что срочно надо – все бросить и начать. Может, стресс так проявляется причудливо.

И вот даже первое действие еще не закончилось, а у меня уже есть две потрясающе придурочные истории. Первая про меня: затеваясь читать, я была твердо уверена, что это в стихах. Потому что, во-первых, я точно знаю, что Шиллер – поэт; во-вторых, до XX века же все пьесы писали в стихах, разве нет? Ну и в-третьих, да какого черта! Увидев страничные прозаические монологи, я была настолько шокирована, что полезла проверять и перепроверять, то ли я вообще читаю. То. О сколько нам открытий чудных.

Вторая – про лучшую рецензию из всех мною когда-либо прочитанных. Она попалась мне в списке самых популярных на ЛайвЛибе, куда я в числе прочего обратилась за информацией насчет стихов. Начинается она так (орфография и пунктуация, как принято говорить, авторские):
«Наверное самая большая необычность этого произведения как она подана - в виде пьесы. Мне если честно такой формат читать сложно, поэтому сквозь текст я просто продиралась, но у пьес есть плюс - их легко ставить на сцене. А для этого она и была видимо рассчитана.»
Более глубокое проникновение в замысле Шиллера трудно и представить.

«Много шума из ничего» в Московском, простигосподи, Губернском театре (МГТ) стоит того, чтобы съездить в Кузьминки. Серьезно.

Эта комедия немного странная даже для Шекспира: она четко делится на три слоя, которые, честно говоря, не очень дружат между собой. В самом известном и, собственно комедийном, разворачивается история «вынужденной» любви между записными шутниками Бенедиктом и Беатриче, которые так всем надоели своим остроумием, что друзья решили их взаимоуничтожить поженить. Во втором, трагическом и «высоком» слое – том, где говорят стихами, – тоже вроде бы история любви, но совершенно безумная: с ревностью, заламыванием рук, кознями злопыхателей, коварными просто от избытка коварства, мнимой смертью, заламыванием рук и не слишком логичным хэппи-эндом – как будто Шекспир в последний момент вспомнил, что все-таки пишет комедию. В третьем, откровенно идиотском слое, чрезмерно старательные и непробиваемо тупые стражники охраняют (бес)порядок, неустанно наводят суету, путают слова, общаются со зрителями, просят запомнить, что они придурки и это запротоколировано – с этими ребятами никогда не бывает проблем, они смешные просто потому что.

А вот трагедия с комедией иногда взаимосуществуют с изрядным скрипом: бывают скучноватые комедии, с излишним акцентом на драматизме и неоднозначности отношений; бывают истории, откровенно распадающиеся на две части, которые существуют практически параллельно (впрочем, Дэвид Теннант и Кэтрин Тейт настолько прекрасны, что кому какая разница, что там происходит в других слоях); бывает Кеннет Брана, неизбежный, если речь идет о Шекспире: у него примерно все фильмы и спектакли выходят про Кеннета Брану, зато конкретно здесь есть молодой Киану Ривз.

В МГТ все три слоя сложили в один пирог – преимущественно в комическом ключе, но для «не трагедии», как заявлено на афише, это скорее плюс. Вру: не «скорее», а жирный такой полноценный плюс. Градус трагизма снижается интересными постановочными находками, удачными запоминающимися мелочами; Бенедикт и Беатриче ярки и характерны, но не перетягивают на себя вообще все внимание; стражники традиционно непробиваемы. Получается иронично (а ирония так-то не самая сильная сторона МГТ: художественное руководство Безрукова накладывает отпечаток проникновенности и серьезности – прочитайте, пожалуйста, с характерной интонацией) и динамично, с отличными стильными костюмами, песнями и танцами, с вполне такой аутентичной шекспировской безуминкой.

Пусть будет #БеспорядочнаяЭкранизация – почти подходит.

«Почерк Леонардо», Дина Рубина

«Почерк Леонардо», как оказалось, входит в условную трилогию о людях, которых сама Рубина называет «детьми воздуха» – странных, не от мира сего, но необычайно талантливых. Другие две книги, «Синдром Петрушки» и «Белую голубку Кордовы» я читала раньше и даже не задумывалась, что они как-то связаны, пусть даже условно. Третья книга сделала связь очевидной: похожи и герои, и обстоятельства их жизни, и стиль повествования – полифоничный, часто отвлекающийся от основного сюжета, с нелинейной хронологией. Похожа и основная тема: странный, жутковатый дар, неизбежно сопряженный с проклятием, и шире – большой талант, за который всегда приходится чем-то расплачиваться, чаще всего – непониманием окружающих и одиночеством.

Дар рубинских «детей воздуха» всегда пограничен, располагается на стыке миров и как будто проверяет реальность на прочность. Герой «Синдрома Петрушки» – мастер, чьи куклы выглядят пугающе живыми, одержимый идеей создать куклу, неотличимую от настоящего человека; эта одержимость мучит его жену, как и редкое генетическое заболевание, из-за которого они потеряли нескольких новорожденных и еще не рожденных детей. Герой «Белой голубки» – художник, утративший способность писать после смерти близкого друга; он работает искусствоведом, а параллельно создает высококлассные подделки – не копии, а «случайно обнаруженные» неизвестные работы великих мастеров. Героиня «Почерка Леонардо», Анна – циркачка, воздушная гимнастка и мастер зеркальных иллюзий. Она не только умеет создавать сложнейшие и удивительнейшие зеркальные конструкции, но видит в зеркалах прошлое и будущее.

Даром ясновидения Анна почти никогда не пользуется, точнее – почти никому не рассказывает о его существовании. Редкие ситуации, когда «внутренние зеркала» выходят из-под контроля, связаны с неожиданными смертями, и свидетели этих озарений склонны обвинять Анну чуть ли не в убийствах. Знание, с которым героиня ничего не может поделать – ни изменить, ни предотвратить – становится проклятием, вынуждает ее избегать привязанностей. Каждому из немногих по-настоящему близких людей она невольно причиняет боль.

Зеркальная Анна с именем-палиндромом кажется самой спорной из трех «воздушных детей»: ее душевный надлом не то чтобы наименее правдоподобен, но слишком уж христоподобен, один из героев-рассказчиков навязчиво называет ее ангелом. Ее одаренность тяжеловесна, почти лишена иронии: у нее получается все, за что бы она ни бралась – кроме, может быть, музыки. Если бы не традиционный рубинский богатый, многомерный, калейдоскопически переливающийся второй (а также третий и, временами, четвертый) план «Почерк Леонардо» стал бы почти притчей, а притча – вещь специфическая и очень сильно на любителя.

Стиль действительно решает. Рубина пишет так живо и объемно, что хочется немедленно разобраться во всем, что она упоминает, увлечься всем, чем увлекаются ее герои. Узнать все о трикстерах и танцевать на Карловом мосту с кукольником из «Петрушки», не замечая толп туристов; потеряться в улочках Толедо или барах Кордовы, любоваться сияющими, ни на что не похожими красками Эль Греко с художником из «Белой голубки»; научиться писать зеркальным почерком, как Анна, и разбирать партии фагота в симфониях Чайковского с одним из ее возлюбленных; переслушать все музыкальные темы, которые так важны для героев и, похоже, для самой Рубиной; бродить по Киеву – с книгой вместо карты – в поисках ушедшего времени; или хотя бы по Питеру, если время уходит все дальше и все невозвратнее.

📖
«Потому что настоящая музыка – это настоящая тоска. Особенно когда дело касается фагота, который поет лишь о том, что было и вернуть невозможно.»

#БеспорядочнаяРеценция

Разбирая файлик с цитатами, нашла универсальную реплику для разговоров про наше удивительное сегодня, из «Улисса»:

«Мы не можем сменить родину. Давайте-ка сменим тему».

«Жена башмачника», Адриана Трижиани

Большинство книжных разочарований начинается со слов «аннотация обещает». И едва ли не обиднее всего с книгами, которые в общем вполне хороши: откровенную ерунду можно и бросить, а нормальную книжку почему бы и не почитать – вот только громкие «продающие» слова будут постоянно напоминать, что тебя немножечко… обдурили. Обложка «Жены башмачника» анонсирует «эпический роман на двух континентах и сквозь и две Мировые войны». Формально и войны, и континенты присутствуют: главные герои переезжают из тихой деревни в итальянских Альпах в громокипящий Нью-Йорк за лучшей жизнью и так или иначе становятся участниками больших событий. И вовсе не беда, что эти события служат скорее фоном маленькой, личной истории.

Трижиани, судя по послесловию, пишет о своих недавних предках, и это определяет тональность: вдохновенная история от внучки, которой рассказывали о жизни решительных и предприимчивых бабушек-дедушек – хорошо, если сами рассказывали, а не родители, иначе получается уже пересказ пересказа. Герои романа симпатичны, но немного картонны, открыточны: они всегда или почти всегда все делают правильно, редко сомневаются, легко заводят знакомства и дружбу с такими же хорошими и честными людьми – они, может, и неидеальны, но однозначно положительны. Тяготы молодости кажутся даже забавными, потому что остались в прошлом, неудачи стираются из памяти – о них ни к чему вспоминать. В сухом остатке выходит частный случай американской мечты – не оглушительного успеха, но цепочки личных достижений, решительности и труда, которые, не сразу, но все-таки привели к благоустроенной жизни.

В этом смысле «эпический роман» больше похож на развернутый комментарий к семейному альбому: это вот они еще в Италии, а вот – сходят с парохода, а вот – свадьба, переезд, новая работа, дети – уже настоящие американцы. Комментарий интересный, но ровно настолько, насколько интересно узнавать, что у хороших людей все сложилось хорошо. За них можно порадоваться, но вашими близкими друзьями за время чтения они вряд ли станут. «Жену башмачника» вполне можно почитать, если хочется приятного необременительного чтения и не слишком нервных переживаний, но, в общем, можно и не читать.

📖
«Все мы, приезжая сюда, думаем, что вернемся домой. А потом вдруг оказывается, что дом теперь здесь.»

#БеспорядочнаяРецензия

«Эпоха сериалов», Анастасия Архипова и Екатерина Неклюдова

Как же потрясающе найти человека, который упоролся еще больше, чем ты. Тем более – сразу двух человек. После выхода очередного сезона «Шерлока» я, бывало, размышляла о творческом методе шоураннеров Стивена Моффата и Марка Гэтисса, о главном герое и причинах его лавинообразной популярности. И вовсе не только потому, что Бенедикт Камбербэтч – душка, хотя это тоже часть мыслей занимало. Но правда же странно, что в конце 2000-х – начале 2010-х переосмысления Шерлока Холмса повалили буквально валом: некоторые сохранили имя и какие-то канонические черты, как тот же Шерлок, герои «Элементарно» или фильмов Гая Ритчи, другие изменились сильнее, как – из очевидного – доктор Грегори Хаус или – из дискуссионного – доктор Шелдон Купер. Но я над этим подумала немного, записала себе пару страниц на память и успокоилась. А вот Анастасия Архипова и Екатерина Неклюдова написали целую книгу, не прочитать которую я просто не могла.

«Эпоха сериалов» состоит из трех частей. В первой авторы рассматривают тип шерлокианского персонажа: что это за зверь такой, чем он живет, дышит и отличается; заодно перечисляют сериальных героев, которых можно к такому типу отнести. А там – именины сердца: и Люцифер, и Ганнибал Лектер, и Доктор Кто, и Спок, и Декстер, и кто только не. (В скобках замечу: всегда считала симптоматичным, что после выхода сериала BBC Холмс почти повсеместно превратился в Шерлока, хотя до тех пор героя называли исключительно по фамилии, и тому же Хаусу это свойство передалось. А теперь персонаж «шерлокианский» – Моффат и Гэтисс могут быть собой довольны.) Во второй рассказывают, как общедоступный интернет и гиперактивные фанатские сообщества становятся (почти) полноправными участниками творческого процесса или, по крайней мере, силой, которую шоураннеры не имеют права и возможности игнорировать. В третьей исследуют героев, в особенности как раз Шерлока и Хауса, с позиций психоанализа, чтобы понять, как и почему они докатились до своей то ли сверх-, то ли недо-, но в любом случае бес- человечности.

От первой части я была в восторге: это была усиленная теорией и подкрепленная примерами систематизация моих праздных наблюдений. Архетипичный Холмс был взвешен, измерен и признан ужжжасно интересным. На второй – приуныла: там многовато наблюдений Капитана Очевидность, точнее – таких, которые были бы интересны людям, не представляющим, что такое интернет и фанатский форум. Но она быстро закончилась. К третьей части, как сейчас говорят, есть вопросики. Главный – в неизбежной методологической ловушке психоанализа, обреченного вечно натягивать сову на фаллические символы. Хотя Архипова (третью часть в основном писала она) довольно последовательно и аргументированно раскладывает героев по фрейдовской кушетке, местами все-таки хочется напомнить ей, что иногда огурец – это просто огурец, и вернуть к исследованию художественных особенностей персонажей, а не их детских травм.

К тому же главы третьей части до того, как стать «Эпохой сериалов», выходили отдельными постами, и это заметно: некоторые мысли повторяются, разжевываются слишком подробно, а другие пролетают вскользь. Строгий редактор, который помог бы перекомпоновать главы и сделать аргументацию почетче, был бы очень кстати. Впрочем, так тоже интересно, особенно в конце, где авторы, поставив диагноз героям, перешли к их преданным зрителям: чего не хватает в их организмах, если они едят полиэтилен никак не могут насмотреться на высокомерных психопатов. Что решили не скажу: сериал без клифхэнгера – деньги на ветер.

В целом это, конечно, очень фанатская история, даже какая-то уже постпостфанатская, но, если есть желание поностальгировать и вспомнить свой две-тысячи-любимый, чтение любопытное и познавательное. Мне вот захотелось «Доктора Хауса» пересмотреть новым взглядом. А вообще, #ДаешьПятыйСезонШерлока.

📖
«В блестящем каскаде абсурдных версий спасения Шерлока в третьем сезоне <Моффат и Гэтисс>, вслед за Фрейдом и Лаканом, демонстрируют глубинное сродство рационального знания и паранойи.»

#БеспорядочнаяРецензия

Если вдруг вас интересует, почему я так мало пишу, то это потому, что я так мало читаю. А так мало я читаю потому, что опыт прошлого года меня ничему не научил и я вперлась в бесконечное фэнтези. Причем настолько не научил, что вместо трехтомного я взялась за пятнадцати-плюс-томное, да еще и незаконченное в придачу. Когда доберусь поближе к концу, расскажу, наверное, про оба. И заодно про то, почему фэнтезийные серии – зло.

А пока поделюсь еще одной крайне своевременной цитатой:

– Вы решили уморить себя голодом? Это один из самых отвратительных способов самоубийства.
– Вот еще. Просто я не умею одновременно ужинать и скорбеть о бедах отечества.
– Учитесь, иначе заработаете несварение.

«Белая гвардия», «Бег», Михаил Булгаков

Кажется, что в этом году в свете (или во тьме?) того, что нельзя называть, просто невозможно не прочитать или не перечитать Булгакова. В позднефевральских новостях мне отчетливо слышалось: «Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй», – и рука сама потянулась к «Белой гвардии». Потянулась, достала с полки книгу, переложила поближе и решила, что для первого раза достаточно. Второй раз настал в конце июня: я сходила на «Бег» в МХТ, пересмотрела советский фильм, в свое время очень впечатливший, и взялась-таки за уже покрывшуюся тонким слоем пыли «Белую гвардию».

Спектакль в МХТ хороший, субъективно лучше, чем «Белая гвардия» того же режиссера, с частично тем же актерским составом и с той же наклоненной сценой – буквальным отражением подвинувшегося, уходящего из-под ног мира. Посреди сцены стоит то ли фонарный столб, то ли крест, то ли виселица, а рядом сходит с ума генерал Хлудов и видит «сны» – так определен жанр. Сны красивые, резкоконтрастные, ярко-черные (здесь могла бы быть шутка про то, что зато Хлудов – Белый). Есть, правда, ощущение, что комические эпизоды получились все же убедительнее трагических, а романтические и вовсе прошуршали мимо, но общее впечатление однозначно положительное.

Забавно, что советский фильм на поверку оказался почти таким же монохромным, только не черным, а серым. И очень интеллигентным – это вообще почти неотъемлемое свойство советского исторического кино, иногда избыточное, но в случае с «Бегом», пожалуй, уместное. Дворжецкий–Хлудов практически эталонно молчит и душераздирающе смотрит. Но размышляла я во время просмотра вовсе не о его сумасшествии, а о неизбежности Стамбула для русской эмиграции, куда бы она ни бежала. География, конечно, многое объясняет, но ощущается в этом и странная зацикленность, из-за которой кажется, что мы все в очередной раз зависли в какой-то временной петле, и черт знает, как из нее можно вывернуться.

Жанр «сны» вполне подходит и «Белой гвардии», причем это сны не Турбиных, а Города – ни разу в романе напрямую не названного Киева, несмотря на предельно точную топографию улиц, памятников и пригородов. Где-то в почти космической дали кипит и громыхает Москва: это ее неспокойствие, как вспышки на Солнце, нарушает размеренное течение жизни – нарушает жизнь. А Город спит, укрытый снежным одеялом, и ему снится вязкая небывальщина про непонятных, может, и вовсе не существующих людей: чужих, совершенно посторонних немцев, наскоро выдуманного и еще быстрее бежавшего гетмана, полумифического всеустно обсуждаемого, но принципиально невидимого «Петтуру». В этом сонном мире всё ненадежно – как, впрочем, и бывает в кошмарах, – и только неугасимые турбинские лампы под розовыми абажурами могут ненадолго рассеять окружающий мрак, хоть немного поспорить с все ярче разгорающимся в небе кровавым Марсом. Воля ваша, а по-моему, «Белая гвардия» все-таки лучшее у Булгакова.

«Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, но 1919 был его страшней». Как говаривал Николка Турбин, «эх, эх».

#БеспорядочнаяКлассика

«Добро пожаловать в мир, Малышка», Фэнни Флэгг

До меня доходили слухи, что книги Фэнни Флэгг помогают преодолеть мрачное расположение духа и поддержать пошатывающуюся веру в человечество. Это не слухи.

Начиная читать истории – как будто отдельные – про жителей крошечного городка на среднем западе и девушку из этого же городка, которая уехала оттуда ребенком, стала успешной журналисткой в Нью-Йорке и думать забыла про малую родину, я была вполне уверена, что знаю, чем все это закончится. В середине изначальные версии пришлось подкорректировать в свете вновь открывшихся неожиданных обстоятельств. Ближе к концу обстоятельства стали открываться так неожиданно, что я бросила теоретизировать и начала уже просто читать. То, что все закончилось в основном так, как я и предполагала в начале, не особенно важно в сравнении с историей в целом.

Флэгг пишет просто, избегает вычурности, и это создает ощущение разговора с хорошим знакомым, который рассказывает про своих хороших знакомых так, что им хочется посочувствовать, даже если в чем-то с ними и не согласен. Сочувствие и сострадание вообще главные добродетели ее мира, как и напрямую из них следующее умение относиться к людям по-человечески просто потому что. Основная христианская заповедь здесь понимается очень по-американски – как что-то не просто естественное, но, пожалуй, даже, бытовое, прикладное, что можно транслировать по радио ближайшим соседям, а в подходящую погоду – и в более отдаленные районы.

В противовес некогда популярной шутке, у Флегг печеньки предлагают на светлой стороне – а еще чай (или джин – по вкусу), удобное кресло на веранде и запасной зонтик, когда на улице заморосило. Как будто ничего нового, но общая утешительность от этого нисколько не уменьшается, скорее даже наоборот.

P.S. В процессе чтения я выцепила два или три настолько глупых переводческих ляпа, что даже забыла их записать, чтобы с вами поделиться. Очень обидно теперь – впору перечитывать.

📖
«В общем, да, я люблю людей. Честно говоря, мне почти всех так жалко: бедные маленькие человеческие создания, они оказались втянуты в этот мир, не имея представления, откуда взялись, что должны делать и долго ли им придется этим заниматься. И чем все это закончится. Но большинство из них каждое утро просыпаются и стараются найти во всем этом какой-то смысл. Удивляет меня только, как они умудряются не все свихнуться.»

#БеспорядочнаяРецензия

Вдруг вам хочется почитать не про новости.

«В час битвы завтра вспомни обо мне», Хавьер Мариас

Этот роман я взялась читать из-за названия. «В час битвы завтра вспомни обо мне»… Звучит как музыка, Шекспир at his best, и переводчик не подкачал. Я начинала с этой фразы, когда рассказывала про зиму, тревоги и Стейнбека, и самое забавное здесь, что это не просто тот же Шекспир, но даже тот же «Ричард III».

Роман испанского писателя Хавьера Мариаса с трагедией переплетается многообразно и причудливо: герои смотрят и обсуждают фильмы, снятые по шекспировским хроникам, король Испании рассуждает о сущности власти и странностях судьбы суверена, рассказчик, продолжая его мысль, сравнивает прежних королей с нынешними и постоянно вспоминает вынесенную в заглавие фразу. Многообразно и причудливо – очень подходящие слова для описания этой книги: она вся состоит из подглядываний, допущений, рассуждений о допущениях и комментариев к подглядываниям, ничего не значащие мелочи складываются в цепочку ничего не значащих мелочей, чтобы на ней потом кто-нибудь повесился. Рассказчик рассказывает о том, как важно рассказывать, потому что только рассказанное становится реальностью, и о том, как он при этом получает власть над реальностью, подменяя ее своим рассказом – в своей памяти и в памяти своих слушателей. А вообще, это книга о смерти.

Она начинается с того, что практически в объятиях главного героя умирает практически незнакомая ему женщина. В ее смерти нет ничего подозрительного или криминального (инфаркт? инсульт? аневризма? – что-то до обидного обыденное), но это событие – в целом прошедшее незамеченным для мира – необратимо влияет на жизни многих людей. Герой Мариаса изучает эти влияния, прямые и косвенные, очевидные и совершенно, вроде бы, случайные, значительные и мелкие, чтобы… да в общем-то только затем, чтобы эта история стала историей и сохранилась, а не канула в небытие вместе с безвременно упокоившейся. Случившееся и неслучившееся, реальное и почудившееся переплетаются в его рассказе, который постоянно отвлекается от основной темы, кружит на одном месте, и упорно возвращается на исходную точку: переход от жизни к не-жизни.

Это кружение вполне может показаться чересчур монотонным, но если в самом начале – в нескончаемом, переполненном подробностями, написанном многострочными предложениями с десятками уточнений рассказе о том самом вечере – поймать ритм рассказчика, оно завораживает. В самом прямом смысле слова: роман написан как заклинание, в котором эхом откликаются повторяющиеся фразы, встречаются одни и те же люди, одновременно похожие и непохожие на самих себя времен прошлой встречи. «Зачарованный» мир Мариаса перенаселен тенями наших действий и наших мыслей, и в этом смысле название выбрано исключительно удачно: этими словами угрожают Ричарду призраки преданных и убитых им людей, предрекая ему поражение. «Тебе на сердце камнем завтра лягу», «и выронишь ты меч свой бесполезный; тебе в удел – отчаянье и смерть», – рефрены бессонной ночи, когда размышления о сделанном и несделанном оборачиваются парализующим ужасом.

Мариас сводит традиционно запредельный уровень шекспировского драматизма до обыденности, патетическое раскаяние превращает в такое знакомое сожаление, состоящее из вечных «мог ли я» и «если бы». Его роман – это четырехсотстраничная бессонница, после которой (как и во время которой) ничего особенно не происходит, разве что наступает утро.
Так что вообще, это книга о жизни. Которая продолжается.

📚
«То, что само по себе не является ни грубым, ни возвышенным, ни трогательным, ни прелестным, может стать и прелестным, и трогательным, и возвышенным, и грубым – все зависит от того, как рассказывать.»

#БеспорядочнаяРецензия

Настал уже традиционный день странных нетематических постов. Сегодня хочу рассказать про нежно мной любимую группу Ундервуд, про которую многие слышали, что она любила Гагарина (ой, ла-ла-ла-ла), но почему-то почти не слышали всего остального, не менее, а обычно даже более прекрасного. Много думала, что происходит на том воображаемом перекрестке, с которого группа уходит либо в сторону переполненных стадионов, либо в сторону камерных клубов, где чуть ли не все друг друга знают – какой-то суперхит, уловленное настроение времени, счастливая случайность или что-то еще более эфемерное. Так и не придумала, конечно, но буду рада порассуждать еще, если у вас есть идеи по этому поводу.

Ундервуд восхищает меня тремя вещами. Во-первых, это тексты – их вполне можно назвать стихами и на этом основании за уши притянуть к литературному каналу. Они умные, с интересными точными образами, часто абсурдные и смешные – чего, собственно, ждать от дуэта психиатра и анестезиолога. Как вы могли заметить, я очень люблю слова и тех, кто умеет их красиво складывать, поэтому раннее «я хоть лирический герой, но я могу убить», или позднее «нас всех ожидает черная KIA», или среднее «мы заживем с тобой, как раны», или легендарное «дорогая, я купил тебе хуйню» не могли оставить меня равнодушной.

Из раннего и позднего как раз следует «во-вторых»: в ноябре 2020 Ундервуд собирался отметить 25-летие. Несложно догадаться, что в тот год все пошло лесом, но это нисколько не отменяет того, что за столько лет солисты сумели не разругаться, не разъехаться в разные страны, не пойти искать свои пути и в этом году выпускают новый десятый альбом. Конечно, меняется настроение и стареют темы, но песни с новых альбомов на концертах поют так же громко, как и локальную классику.

В-третьих (хотя, на самом деле, в-нулевых), дуэт Ткаченко–Кучеренко прекрасен сам по себе: это настолько канонические притянутые противоположности, что их как будто познакомил какой-нибудь романист – посмотреть, что выйдет. Несостоявшийся анестезиолог Ткаченко – романтик с ну очень добрым голосом и лирическими песнями; психиатр Кучеренко – хулиган, болтун и циник с укуренными текстами. Ткаченко рассказывает, «как два человека спорят до слез, кто более лишний из них», Кучеренко предрекает, что «все, что нам сегодня по хуй, потомки назовут эпохой». (Чем больше их слушаю, тем сильнее подозреваю, что в жизни все наоборот, и Кучеренко добрее и отзывчивее.) Они почти никогда не поют собственно дуэтом, но в альбомах и концертах песен всегда поровну: Ткаченко, Кучеренко, Ткаченко, Кучеренко. В этом их балансе я нахожу непреодолимое очарование.

Кроме этих трех причин, есть, конечно, еще миллион мелочей, вроде ерунды, которую Кучеренко несет на концертах, или неповторимых танцев Ткаченко у синтезатора, или вступления к «Платью в горошек», от которого у меня буквально колени подгибаются, или еще сотни цитат, из которых я старалась выбрать самые короткие, чтобы не запутаться самой и окончательно не запутать вас. Когда в наушниках уверенным голосом поют «все пройдет, милая, все пройдет», становится спокойнее – даже если только на три минуты песни.

И песню, например, держите: из нее я не цитировала, хотя там тоже есть прекрасное.
https://www.youtube.com/watch?v=xScWBD103fs

Очень долго хотела написать про «Сердце пармы» Алексея Иванова, но все ленилась найти повод и собрать мысли в кучку. Экранизация всегда хороший повод, тем более если она не оправдала ожиданий.

Роман волшебен и прекрасен. Описания бесконечных пермских просторов настолько хороши, что хочется купить палатку и немедленно ехать на Каму, и это при том, что к походной романтике я отношусь, мягко говоря, с недоверием, а к сопутствующим холоду, сырости и гнусу – и вовсе с отвращением. Но иначе никак не увидеть хребты древних чудовищ, выпирающие из земли неровными горными кручами, или сосны, переговаривающиеся с небом и подпирающие Млечный путь.

«Сердце пармы» начиналось именно с краеведения и мифологии, но «случайно» выросло в эпос, который безуспешно пытаются создать официальные идеологи, в живой и невероятно интересный исторический мир, из которого вполне можно растить патриотизм в лучшем смысле этого слова. Щедро оплетая скудные летописные факты местным фольклором и собственными выдумками, Иванов делает их ближе и понятнее. Непонятный язык, шаманы, камлания, ритуальная береза и боевые лоси отлично сочетаются с непрофессиональным пониманием отдаленной истории как чего-то почти сказочного, полного неопределенности и, соответственно, загадок. Вполне реальные герои романа «давно ушли в прошлое и по пояс погрузились в сказки и былины», и, глядя на них именно как на героев былинных, Иванов совсем не дидактично показывает, как из отдельных судеб мучительно и больно строилось единое государство.

Роман показывает централизацию с непривычного ракурса: не со стороны торжествующей, победительной Москвы, которая, аккумулируя материальные и нематериальные ресурсы, подминает под себя все более отдаленные культурно и дистанционно территории, а со стороны затерянного в приуральских лесах Великопермского княжества. От лица местного князя Михаила, прекрасного пермского гамлета, которому выпало восстанавливать разорванную связь времен. Православный русский, он родился в парме, насквозь пропитан местными верованиями и привык общаться с местными жителями – очень разными, но для Москвы одинаково «дикими». Книжный Михаил – человек будущего, толком непонятный ни русским, ни местным: он выбирает «быть» и мучительно от этого страдает, предпочитает дипломатию, но топит всю парму в крови, любит и ценит древние традиции, но понимает, что подчиниться Москве все-таки придется.

Иванов пишет о неизбежности централизации, которая несет цивилизацию и прочие продвинутые блага, и было бы так соблазнительно показать слабость и инертность всякой местной и хоть сколько-нибудь самобытной власти против мудрого руководства центра, особенно когда снимаешь на государственные деньги. Поразительно, но в фильме этого нет. Симпатии режиссера Мегердичева однозначно остались на стороне Михаила, а мельком показывающийся ближе к финалу великий князь Иоанн Васильевич Бондарчук выглядит если и не совсем мерзко, то уж точно ни разу не великолепно.

Сложный многослойный роман, безусловно, упростили и укоротили, некоторые сюжетные линии порезали, но в итоге получилась внятная и целостная история, небезупречно, но годно снятая, с красивыми костюмами и зрелищными кровавыми битвами. С колоритным вторым планом из племенных князьков – несколько утрированных, но хотя бы с узнаваемой внешней индивидуальностью. С главным героем почти таким же прекрасным, как в книге. Неизвестный мне Александр Кузнецов мог бы быть хорош уже тем, что на его месте не оказался (опять) Данила Козловский, но его Михаил хорош сам по себе: как будто неброский, но уверенный в себе и верный себе.

Да, возможно, создатели фильма немного слишком увлеклись идеей снять очередной ответ «Игре престолов», которая ничего у них не спрашивала. Да, конечно, слово Иванова ярче и живее кинокамеры, его мир объемнее и многограннее, а конфликты глубже. Да, очевидно, книга лучше, но она настолько прекрасна, что я не знаю, кто мог бы сохранить на экране хотя бы половину ее крутости. А Мегердичев меня очень приятно удивил. В том числе и унаследованной от Иванова идеей, что неизбежность централизации вообще ни разу не делает эту централизацию счастьем. Земля становится твоей не тогда, когда ты приходишь на нее с превосходящей силы войском и сколь угодно благими идеями, а тогда, когда ты поливаешь ее своим потом и кровью, когда пашешь на ней во всех смыслах этого слова, когда не можешь уйти, потому что уйти означает бросить. Осознание этого оказывается куда ценнее и весомее побед, из которых обычно состоит школьный курс истории.

#БеспорядочнаяРецензия #БеспорядочнаяЭкранизация

В рамках ликбеза и закрытия гештальтов прочитала «Господ Головлевых» Салтыкова-Щедрина. Не очень много имею сказать по существу, ибо все еще не считаю уместным пересказывать сюжет или делиться имхо по поводу настолько уж школьной классики, но есть две вещи.

Первая. Один из заглавных господ, Порфирий Владимирович по прозвищу Иудушка – едва ли не самый отвратительный герой в классической русской литературе, существо до оторопи жизнепротивное, бессердечная и беспощадная непогрешимая праведность, одно присутствие которой убивает не просто все живое, но саму идею жизни. Даже диккенсовский Скрудж, ставший олицетворением бесплодного стяжательства и бессмысленной скупости не так тошнотворен – у него хотя бы в юности были какие-то проблески человечности, чем в итоге и спасся. Порфирий Владимирович с детства был совершенен в своей омерзительности и с возрастом становился только совершеннее. Так вот, он очень любит всякие миленькие словечки и, кажется, умеет добавлять -ушки, -очки и -еньки даже к глаголам. В связи с чем эту книгу обязательно должны прочитать все, кто любит уменьшительно-ласкательные суффиксы. Обязательно. Тот, кто и после прочтения не отречется с ужасом от «милочек» и «кушать», по всей вероятности безнадежен.

Вторая. Если вам хочется узнать, в чем там дело, но не очень хочется читать Салтыкова-Щедрина (местами все-таки довольно тяжеловесного), рекомендую мхатовский спектакль Серебреникова. Он старый, и уже не идет, но легко можно найти запись с «Культуры». Постановка не классическая, конечно, зато изобретательная и на удивление близкая к духу первоисточника – атмосферу полнейшей безысходности передает просто идеально. Иудушку играет Евгений Миронов, и он со своим этим немного потерянным видом и рассеянной улыбкой, я считаю, просто рожден был для роли этого домашнего чудовища.
Если читали и любите, тоже рекомендую.

#БеспорядочнаяКлассика

«Королевство», Ю Несбё

Когда еще читать скандинавские детективы, как не зимой: вокруг темно и страшно холодно, и в книге примерно также. Поздние зимние рассветы, непрогревающееся даже летом озеро, немногословные и недоверчивые люди. В «Королевстве» Несбё, по крайней мере, именно так, и общая суровость людей и природы только усугубляется тем, что дело происходит в небольшом городке на севере Норвегии и в горном хуторе в отдалении от этого городка. Именно его отец главных героев считал своим королевством, а сыновей – для закрепления эффекта – назвал Карлом (очевидно, королем) и Роем (тоже королем, но немного с французским акцентом, roi).

Вообще, это не детектив в полном смысле слова: здесь нет лихо закрученной интриги, активного поиска преступника, до поры до времени нет даже и преступления. Рой и Карл были подростками, когда их родители попали в ДТП: машина свалилась со скалы на крутом повороте. Потом Карл уехал учиться в Америку, женился и вернулся в родной город с амбициозным проектом, реализации которого противятся и суровая природа, и недоверчивые люди. Удивленный его возвращением Рой начинает вспоминать детство и юность, и из этих воспоминаний неторопливо вырастает семейная драма о силе крови (во всех смыслах), которую очень хочется, но никак не получается преодолеть.

«Неторопливая», наверное, самое подходящее определение для этой истории: случаются события, разговариваются разговоры, напрашиваются подозрения – но, вообще говоря, ничего особо не происходит, поэтому первая треть книги идет тяжеловато. Вроде уже понятно, что в прошлом что-то было, и можно уже переходить к тому, как это аукнется в настоящем и убьет будущее, но Несбё продолжает нагнетать. И продолжает. И продолжает. (Интересно, серийные детективы у него такие же тягучие?) Когда действие разгоняется, становится значительно бодрее, к концу «Королевство» превращается практически в page-turner, на который не жалко потратить полчасика сна и о котором нечего особенно рассказать, если без спойлеров.

Похоже, если уж продолжать природные аналогии, на типичный декабрьский день: рассветает так долго, что в какой-то момент кажется, что светлее уже не будет, и окружающее видится непроглядно мутным. Зато, когда солнце наконец, чуть ли не наперекор обстоятельствам, разгорается, контрастность выкручивает на максимум, и все становится предельно четким и как-то по-новому рельефным, и даже привычные вещи кажутся особенными и необычными.

#БеспорядочнаяРецензия

И вот очередной декабрь заканчивается, а я так и не научилась подводить итоги. Раз уж прошлый год завершала Чеховым, сделаю вид, что рассказывать про театральное – добрая традиция, и расскажу, как меня преследовал Сирано де Бержерак (ну или я преследовала его). Весной в двух московских театрах с поразительной и не вполне для меня объяснимой синхронностью отпремьерились два «Сирано» – размашистый в МХТ и камерный в театре «ОКОЛО дома Станиславского». Я посмотрела оба, в промежутке перечитала оригинал, с огромным удивлением обнаружила, что он написан вовсе не в XVII веке, а в 1897 году (в этот момент я мысленно передала привет шиллеровским «Разбойникам»), случайно наткнулась на фильм о том, как Ростан писал и впервые ставил пьесу, и постановила, что у меня это просто произведение года.

Фильм немного наивный, но милый, несмотря на то что довольно бессовестно копирует моего любимого «Влюбленного Шекспира» (а может быть, именно поэтому): крайне сжатые сроки, тьма неблагоприятных обстоятельств, постоянно меняющийся по ходу дела сюжет и оглушительный успех в финале – рассказывают, что аплодисменты после премьеры длились почти час. Хотя, пока Ростан писал, все наперебой твердили ему, что плащи, шпаги, смертельные обиды и пятиактные пьесы в стихах давно уже никто не носит. А тут еще требуется выстроить целый город и набрать человек сто массовки, причем у половины будет приблизительно по два слова.

Обе нынешние постановки обходятся минимумом декораций и тремя-четырьмя второстепенными персонажами, которые берут на себя все сюжетно важные реплики. Обе более чем условно обращаются с пространством и временем действия, но принципиально не расстаются со шпагами. Обе немного поют, немного танцуют, местами напоминают капустник и поигрывают в постмодерн. Они вообще внезапно похожи даже там, где не похожи на оригинал, а отличаются в основном тем, что из придуманного Ростаном жанра «героическая комедия» в «ОКОЛО» сделали акцент на «комедию», а в МХТ – на «героическую».

В «ОКОЛО» делают упор на абсурд и разрушение четвертой стены, что в камерном театре смотрится органично. Получается смешно, хотя не оставляет ощущение, что некоторые шутки придуманы просто ради шутки и ничего, кроме самих себя, не означают. В МХТ рассуждают о трагической судьбе поэта, который, хоть в России, хоть во Франции, больше, чем поэт, и неугоден всем, не в последнюю очередь самому себе. Там замечательная сценография и много разных, не только ростановских стихов.

Но я вообще хотела рассказать про другое – про важную для пьесы тему красоты и уродства и про легендарный нос, который якобы мешает Сирано быть счастливым. У Сирано из «ОКОЛО» есть нос на резиночке: он снимает его, когда ему хочется побыть «нормальным» человеком, и надевает обратно, когда решает, что опять не получилось, это выглядит очень трогательно. В МХТ носа нет вообще, есть только мешковатая сероватая одежда, в которой герой выглядит маленьким и совсем незначительным, особенно на фоне исключительно хорошего Кристиана, удачно сочетающего гвардейскую лихость с юношеской наивностью. Глупым красавчиком его можно назвать ровно настолько же, насколько Сирано – уродом, и созвучие их переживаний о своих несовершенствах оказывается едва ли не сильнее их общей любви к Роксане.

Есть ощущение, что в сегодняшних постановках история о том, как мы видим себя и как в связи с этим воспринимают нас окружающие не менее, если не более, важна, чем образ героического героя, живущего наотмашь и наперекор обстоятельствам. И тут я ненавязчиво перейду к новогоднему и пожелаю вам в следующем году смотреть на себя только с лучшей стороны, не прятаться от счастья за накладными носами и вообще чтобы в жизни было как можно больше красоты и как можно меньше уродства.

#БеспорядочнаяКлассика