мы могли бы молчать часами,

понимая друг друга без слов.

влюбиться по уши, но вдруг возненавидеть

или

быть одиноким, только чтобы не страдать ни о ком ?

если я могу постичь это умом и поверить в это сердцем, значит, я могу добиться этого.

здесь я не нужен, там — невозможен.

я жажду покончить с собою

прежним.

я сердец, которых горе пощадило, — не встречал.

есть чувства, для которых ты никогда не найдешь слов.

ты научишься называть их в честь тех, кто подарилих тебе.

и, в конце концов, мы все просто люди, опьяненные идеей, что
любовь, только любовь может исцелить нашу разбитость.

он так пылко лез ей в душу, что, ища для себя выгоду, нашёл любовь, так старался овладеть её сердцем, что полюбил сам.

он любил и при этом нашел себя.

а большинство любят, чтобы при этом себя потерять.

иду в светлое будущее из тёмного прошлого.

и стоит лишь отвернуться,
а небо уже другое.
и всё, что казалось бесспорным,
поставлено под сомнение.

когда кто-то понимает твои мысли, — это наивысший вид близости.

я вообще плохо разбираюсь в людях.

особенно в тех, которых люблю.

стоит мне немного пожить без радости и без боли, подышать вялой и пресной сносностью так называемых хороших дней, как ребяческая душа моя наполняется безнадежной тоской, и я швыряю заржавленную лиру благодарения в довольное лицо сонного бога довольства, и жар самой лютой боли милей мне, чем эта здоровая комнатная температура.

тут во мне загорается дикое желание сильных чувств, сногсшибательных ощущений, бешеная злость на эту тусклую, мелкую, нормированную и стерилизованную жизнь, неистовая потребность разнести что-нибудь на куски, магазин, например, собор или себя самого, совершить какую-нибудь лихую глупость, сорвать парики с каких-нибудь почтенных идолов, снабдить каких-нибудь взбунтовавшихся школьников вожделенными билетами до гамбурга, растлить девочку или свернуть шею нескольким представителям мещанского образа жизни.

ведь именно это я ненавидел и проклинал непримиримей, чем прочее, – это довольство, это здоровье, это прекраснодушие, этот благоухоженный оптимизм мещанина, это процветание всего посредственного, нормального, среднего.