я вообще плохо разбираюсь в людях.

особенно в тех, которых люблю.

стоит мне немного пожить без радости и без боли, подышать вялой и пресной сносностью так называемых хороших дней, как ребяческая душа моя наполняется безнадежной тоской, и я швыряю заржавленную лиру благодарения в довольное лицо сонного бога довольства, и жар самой лютой боли милей мне, чем эта здоровая комнатная температура.

тут во мне загорается дикое желание сильных чувств, сногсшибательных ощущений, бешеная злость на эту тусклую, мелкую, нормированную и стерилизованную жизнь, неистовая потребность разнести что-нибудь на куски, магазин, например, собор или себя самого, совершить какую-нибудь лихую глупость, сорвать парики с каких-нибудь почтенных идолов, снабдить каких-нибудь взбунтовавшихся школьников вожделенными билетами до гамбурга, растлить девочку или свернуть шею нескольким представителям мещанского образа жизни.

ведь именно это я ненавидел и проклинал непримиримей, чем прочее, – это довольство, это здоровье, это прекраснодушие, этот благоухоженный оптимизм мещанина, это процветание всего посредственного, нормального, среднего.

твоя борьба с собой не приведёт тебя ни к чему, кроме усталости от борьбы с собой

и если мой огонь погас,
жалейте не меня,
а тех, сидевших столько раз
у моего огня.

я ей не прощаю того, что я любил её.

потому что они были соединены нитью, которая могла существовать лишь между двумя особями их типа, между двумя людьми, которые узнали свое одиночество в одиночестве другого.

и хочу,
чтобы мы любили друг друга
столько,
сколько нам жить осталось.

два сердца.

одно моё.

оба твои.

я сегодня почти святой,
глянь на мой нимб из сигаретного дыма.

сей светлый праздников праздник
и торжество из торжеств
и, словно, не будет казни
и, словно, не было жертв

сегодня меня посетило чувство влюблённости, отобедав, сие чувство пропало.

«если они оба были ранены и знают, что такое боль, — наконец сказал он, — то смогут вылечить друг друга»

я отдал ей сердце, а она взял его, насмерть исколола и швырнула обратно.

вы спрашиваете людей о любви, а они рассказывают вам о разбитом сердце.

никто не убивал.

он тихо умер сам,

он бледен был и мал,

но рвался к небесам.

моя проблема в том, что я так и не исцелился, я просто продолжал жить.

сердце у нее было очень любящее и мягкое: жизнь её скоро перемолола.

греки оставили нам в наследство прекраснейшее слово нашего языка: «энтузиазм», от «эн тео», что значит «бог, который внутри».