Конечно, Мальвина так и не ответила на любовь Пьеро. Во-первых, любила Буратино, во-вторых, с этими поэтами связываться — надо совсем себя не уважать. Буратино, впрочем, она тоже любила, не связываясь, связываться с Буратино — это надо совсем самоубийцей быть, вы что. Нет, порой не могла устоять, он же звезда, он же такой, такой!.. но потом очень себя ругала, блокировала его везде, садилась на ПП и каждый день занималась йогой. Неделю, не меньше.

Она служила в театре "Молния", была примой и любимицей публики, Буратино уговорил её сняться в паре сериалов, очень успешно, но Мальвина всегда говорила, что актёр должен играть на зрителя, а не на камеру, и профессию опошлять нельзя.

Пьеро продолжал вздыхать и писать стихи, все настолько привыкли, что он отирается возле Мальвины, что даже её богатые поклонники относились к нему по-дружески: подкидывали деньжат, устраивали поездки с чтениями и публикации, один даже нажал на какие-то свои рычаги, и Пьеро дали престижную литературную премию.

Выпивая с Котом и Лисой у "Трёх пескарей", Пьеро читал новые стихи и плакал.

— Дурак ты, — говорил Кот. — Все девки твои были бы, только пальцами щёлкни, а ты сохнешь по своей крашеной.
— Это её натуральный цвет! — обижался Пьеро.
— Пьерошечка, солнышко, — вступала Лиса, — ну почему ты той девочке не отвечаешь? Хорошая девочка, филолог, предисловие бы тебе написала. Любовь любовью, но жить-то надо.

Любовь любовью, вздыхала Мальвина, закрывая соцсеть, где Буратино, опять отмеченный на чьей-то фотографии, блестел зубами в улыбке и обнимал какую-то барби на очередной премьере, но жить-то надо.

Любовь любовью, думал Артемон, слушая, как хозяйка правильно дышит в бакасане, но она ж себя угробит — и тихонько уносил телефон Мальвины в коридор, звонить Папе Карло, чтобы тот собирал всех в ближайший выходной на свою баранью похлёбку.

Мало кто знает, что Золушка, став принцессой, порывалась по-прежнему и готовить, и убирать, хотя бы пыль вытирать, хотя бы с часов и статуэток, и стирать, ну хотя бы кружева!.. Королева долго уговаривала невестку забыть старые привычки и найти себе занятие, достойное супруги будущего короля. В конце концов, есть же изящное рукоделие, к чему штопать чулки.

Теперь принцесса вышивает, вяжет, — шерстяной жилет и толстые носки её работы очень выручают короля в охотничьем замке, там вечные сквозняки, да и полы каменные, не протопишь — сама варит мужу и свекрови кофе по утрам, собственноручно намолов свежего, и лишь иногда, не чаще трёх раз в неделю, захаживает на птичий двор, покормить своих любимых брабантских несушек.

Из серебряного ведёрка, лучшей пшеницей — по науке добавляя рубленую крапиву и мел, который сама толчёт в нефритовой ступке, подаренной Его Величеству императором Китая.

На самом деле они дошли до Бремена и какое-то время лабали по площадям и кабакам, в одном из которых их и заметил легендарный продюсер Крыса. Дальше всё сложилось, как это обычно бывает: первый успех, взлёт, бешеная популярность, статус культовой группы — усталость, ссоры, кризисы. Сложно сказать, что было бы, не объешься Петух в тот ноябрьский вечер перебродившего зерна. Возможно, они играли бы вместе ещё пару лет, возможно, всё равно разбежались бы.

Кот снимался в кино, довольно успешно, вёл жизнь яркую и скандальную, не сходил со страниц таблоидов. Дела у Кота резко пошли в гору, когда его позвали на главную роль в новый сериал. Шесть сезонов, запредельные рейтинги. Была какая-то некрасивая история с мышами из массовки, но канал её замял. Говорят, скоро у Кота будет своё шоу.

Пёс продолжил сольную карьеру, занялся общественной деятельностью, принял участие в знаменитой кампании против охоты на лис. Всё больше уходит в политику, возможно, будет баллотироваться на ближайших выборах. Всякие отношения с остальными участниками группы прекратил, но в интервью всегда очень тепло отзывается и о них, и о годах, отданных музыке.

Осёл продолжает работать в их старой студии, теперь она принадлежит ему. Написал книгу о бременцах, мечтает, что однажды они соберутся все вместе и сыграют, как раньше. У него есть идея, тур двадцатилетия, но ни Кот, ни Пёс интереса не проявили, так что основные силы Осёл пока отдаёт новому проекту — вокалистке Гусыне, выступающей под именем Га-га-га.

— Не свистишь? — спросил дракон.

Синица перепорхнула с ветки на носовой шип его жуткого шлема, заглянула сквозь прорези забрала в пёстрые драконьи глаза и хихикнула.

— Свищу, конечно, я по-другому не умею. Но чистую правду.

Дракон вздохнул и покачал головой. Золото под его тяжёлой челюстью звякнуло, просело и осыпалось, словно песок на склоне дюны. Синица, вцепившаяся в металлический шип, не шелохнулась — она ждала ответа.

— И кубок? — с грустью спросил дракон.

Кубок лежал как раз возле его левой лапы — старинный, в полустёршихся от прикосновений многих рук чеканных узорах, с алабандами по ободу и основанию ножки, обвитой золотыми лозами.

— Особенно кубок! — пискнула синица. — Про это вообще отдельная песня есть.

Дракон снова вздохнул, поднял кубок, пару мгновений полюбовался текучим огнём каменьев — и выпустил кубок из когтей. Тот покатился к подножью золотой горы, цепляясь за прочие сокровища, и змей на всякий случай подпихнул его хвостом.

— И, как ни жаль мне тебя расстраивать, — продолжила синица, — колечко тоже.
— Колечко! Хотя бы его можно оставить?

У дракона дрогнул голос.
Колечко, простой ободок тусклого старого золота, обнимало багровый коготь на правой драконьей лапе. Почему-то из всего клада оно было дракону милее всего, он никогда не держал колечко в общей куче, боялся, что потеряет.

Синица нетерпеливо присвистнула.

— Ты забыл, как вы из-за него поругались? Забыл, как отец его вытребовал у Старика? Я тебе больше скажу, из-за него вечная распря. Старик его отнял у Плута, а тот — у Оборотня, а тот... ладно, бог с ней, с предысторией, важно то, что покоя оно тебе не даст, а потом и погубит.

Дракон поднёс лапу с кольцом поближе к морде, поглядел, как сладко растекается по лощёному изгибу свет, и снова вздохнул. От его палящего дыхания кольцо на мгновение сделалось полупрозрачным, как свежий мёд, в его глубине вспыхнуло пламя — и побежало по ободу, вывязывая узорчатый след.

Синица быстрее пламени метнулась на лоб дракона и яростно застучала в шлем клювом.

— Прекрати! Сейчас же! Не смотри!

Дракон моргнул, опустил лапу, хрипло втянул воздух, точно вынырнул из омута, и закашлялся. Не прикасаясь к кольцу, он содрал его с когтя о торчавшую из клада гривну, точно вытер лапу. Кольцо ушло в золото, как в воду, только его и видели.

— Колдовство, — сказал дракон, чуть отдышавшись. — Плохое колдовство, не наше.
— Можно подумать, ваше хорошее, — пискнула синица. — Но это и правда куда хуже, и живым оно тебя не отпустит. Так что ты решил?

Дракон высвободился из шлема, положил его перед собой и поднял голову навстречу ветру. Прикрыл глаза. Солнечные блики и сквозная тень липовой листвы играли на его медной чешуе, так что выражения морды было не разобрать.

— Ров, говоришь, копает? — спросил он, помолчав.
— Копает, — кивнула синица, доедавшая на ветке незадачливого мотылька.
— Дурачок, — улыбнулся дракон.
— Ну, откуда ему знать. Обычно, когда кому-то вспарывают живот мечом, он умирает.
— Регин велит вырезать мне сердце, — задумчиво произнёс дракон.

Синица перепорхнула на его поднятый нос.

— Не смеши меня. Ладно бы, первое.

Дракон фыркнул.

— Выкупается в моей крови, неуязвимым станет, — нараспев произнёс он с неуловимой издёвкой в голосе.
— Очень ему это поможет, — в тон ему отозвалась синица.

И они затряслись, давясь смехом, чтобы их не услышали у ручья.

****
Звук походил то ли на сдавленный смех, то ли на свист. Профессор оторвался от рукописи, потёр переносицу и взглянул в окно. По веткам шиповника с писком скакала желтогрудая синица. Он улыбнулся, вспомнив, как в прошлом семестре один из юных гениев горячо доказывал на семинаре, что igður из "Речей Фафнира" — это синицы, а не поползни. Хотя, почему бы и нет, они же плотоядные, а там кругом кровь убитого дракона, и Сигурд разделывает тушу...

Впрочем, сейчас это было не так важно. Сейчас важно было то, что происходило в лесу у подножья Амон Хен, где Боромир один бился с урук-хай за полуросликов.

Молодой актёр, — обаятельно некрасивый, немножко деревянный, но и в этом что-то есть — придя домой с банкета по поводу премьеры, валится на диван, не раздеваясь, и глядит в потолок.

Всё случилось, как было обещано: работа, успех, всюду зовут, девушки просятся сфотографироваться вместе и льнут; всё хорошо. Отчего же так хочется временами развернуться прочь от сцены и пойти обратно по тёмной лестнице, туда, в пыльный, прогретый солнцем город, где жрать было нечего, где слонялся по улицам без дела, прогуливал школу, влипал в истории, убегал из дому с бродягами и ворьём, сводя с ума отца, где был глупым и бессмысленным, но таким весёлым, таким живым, и говорил с котами и собаками.

Он вынимает из-под подушки ключ с фигурной головкой кольцом, вроде тех, что торчали в дверцах прежних платяных шкафов, и под нос себе бормочет: "Всё равно подземный путь приведёт куда-нибудь...".

Ключ совершенно бесполезен по эту сторону — свою дверцу он уже однажды отпер, и вернуться в Страну Дураков с его помощью не получится.

— Я всё понимаю, — сказал дракон. — Кто угодно растеряется. Только что собирала цветочки, венок плела, и вдруг провалилась под землю. А там все эти чудеса, звери говорящие, сад... Но — есть?! Там — есть?! Ты что, совсем не соображаешь ничего? В таких местах ни есть, ни пить нельзя, если не хочешь неизбежных последствий. Зачем ты его ела?
— Он был такой красивый!.. — жалобно протянула собеседница дракона.

В сумраке её лица не было видно, но говорила она в нос, то есть, судя по всему, плакать так и не перестала.

— Краси-иивый!.. — передразнил дракон; потом сокрушённо добавил. — Девке замуж пора, а она тянет в рот что попало, как младенец.
— Но он правда был такой красивый!.. Так и просил: "Съешь меня". А у меня от голода уже голова болела, я же не ела давно... И что теперь будет?
— Что-что, — ворчливо отозвался дракон, — последствия. Неизбежные.

Ответом ему было безудержное всхлипывание.

— Ладно, — смягчился дракон, — не реви, я договорился. Через полгода он отпустит тебя к маме.
— Полгода?!
— Скажи спасибо, что и на том сговорились. Ты не переживай, он тебе всякие праздники будет устраивать, пиры — не успеешь гранат доесть, полгода кончатся. Как раз всё зацветёт, а там и земляника твоя любимая пойдёт, и черешня...

Дракон выжидающе умолк. Молчала и Персефона. А потом осторожно спросила:
— А можно мне пирожок? Я там видела, с изюмом...
— Да можно тебе пирожок, — вздохнул дракон. — И пирожок, и грибов, и сливочную помадку, и гренков с маслом.

Он бы разрешил ей и индейку, и ананас, но их в Грецию ещё не привезли.

Сказки подлиннее, которые не влезают в стандартную запись, выкладываю там, где разрешён больший объём, здесь в закреплённом посте соберу ссылки; будет пополняться.

Старые истории о драконе, если кто скучал.

И разные другие истории:

Розовая Борода
Potessi in sasso volgermi
Штормовое предупреждение
Лягушка

Ну и раз уж взялась мести по сусекам, вспомним совсем давнее. В позапрошлой жизни, в ЖЖ, я сочиняла истории о драконе — студенты звали меня драконом Фафниром, лирический герой был очевиден.

Дракона многие любили, положу здесь своего рода пролог к тому циклу, а остальное собрано единым файлом на гуглдокс.

***
История первая
«…а всё, что дальше будет с ним, мы постепенно объясним».

И они пошли дальше.
Поначалу рыцарь то и дело оглядывался на ржавые ворота, из-за которых всё ещё слышалась музыка и взрывы застольного хохота, но потом дракон покачал головой:

— Бесполезно. Если ты не согласишься, просто окажешься там, где был изначально. Если согласишься — вернёшься другим.
— Другим путём? — уточнил рыцарь.
— Вернёшься — другим, — повторил дракон. — И толку в этом случае запоминать, сколько шагов от ворот ты прошёл?
— Понял, — покорно кивнул рыцарь, ничего, откровенно говоря, не поняв. — Только… Ты не мог бы лететь помедленнее? Чуть-чуть? А то я задыхаюсь.

Глянув вниз, дракон виновато сложил крылья и опустился на землю:

— Прости. Прости, я не нарочно, просто меня так и подбрасывает. Не каждый день находишь главного героя…

И они пошли дальше.

Дорога уверенно вела сквозь цветущий чубушник и липы, предвечернее солнце стелилось по ветру, не обжигая. Рыцарь смотрел на сиренево-белую путаницу душистого горошка по обочинам, на жёлтые колосья донника… и думал, что не знает, как называются все эти цветы, но, если надо, дракон ему скажет.

А дракон тем временем рыскнул в сторону и склонился над кустом шиповника, — шиповник рыцарь признал — аккуратно откручивая когтями веточку с цветком.

— Нож дать? — предложил рыцарь.
— Нет, — отозвался дракон. — Это будет не по правилам.

Одолев, наконец, жилистый стебель, дракон протянул рыцарю шелковистый алый цветок с кружевной розеткой листьев.

— Цветок в петлицу?
— Ну, да. Но на самом деле это — вроде знака. Так положено.

В это мгновение воздух слева тяжело дрогнул, рассыпался прохладными каплями и застучал, как сердце рыцаря.

— Соловей, — пояснил дракон. — Ты давно соловьёв не слышал?

Рыцарь только кивнул.
И они пошли дальше.

— Лето, — продолжал дракон, — время свершений и событий. Зима — время рассказов и осмысления. Если ищешь подвигов — это авентюра, если поиск изначально предметен — квест… Ну, всё просто, да?
— Просто, — согласился рыцарь. — А приключения?
— Это само собой, — улыбнулся дракон. — Здесь всё — приключение.

Старушка, вышедшая им навстречу из леса, была удивительно опрятна: белая косыночка, чистое ситцевое платье, передник… она гнала ивовым прутом двух коз, привстававших на дыбки пожевать ветки. Чёрная коза деловито пробежала мимо, а седая, с тёмной полосой по хребту, остановилась, ухмыльнулась и мигнула золотым глазом со щелевидным зрачком.

— Это что? — спросил рыцарь.
— Бабушка коз пасёт, — недоумённо ответил дракон.
— А на самом деле… ?
— И на самом деле: бабушка пасёт коз. Там, под холмом, деревня. А мы, кстати, пришли.

Дорога кончилась. Рыцарь глянул чуть влево и остановился.

Перед ними открывался с холма необъятный сине-зелёный простор: вода, острова, горбатый горизонт, тугие клубки облаков… Ветер перебирал осиновые листья, пахло пыльной полынью, тропинка уходила по склону куда-то в заросли узколистых серебряных кустов, благоухавших мёдом.

— Там, — сказал дракон, махнув лапой вдаль, — земля Логр, там — Валезия, Норгальс, там — Бробарц, там — Табронит, там — Хесседот, Госкураст, Астолат… Кардоэйль отсюда даже видно, вон там, чуть правее облака с жёлтым боком, а Карминаль и Мунсальвеш, сам понимаешь, нет.

У рыцаря загудел телефон, но он не ответил.

— А если я поставлю здесь палатку и поживу дня три?.. Можно?

Дракон задумался.

— К Троице тебе надо быть в Камелоте, к Иванову дню — отправляться в путь… Если ты согласен, конечно. Если будешь главным героем. Так как, начинаем?

Рыцарь стоял, глядя куда-то в сторону невидимого Карминаля, и молчал.

Вопрос был не по-драконьи глуп.

Жила-была лягушка, считавшая себя заколдованной принцессой.

То же про себя думали и все её ровесницы, ведь ещё головастиками они слышали от тётушки Черепахи, как одну лягушку из их пруда поцеловал принц, и та сразу превратилась в прекрасную принцессу. Не сказать, чтобы молодые лягушки полностью понимали, о чём шла речь в истории Черепахи. Кто такой принц, они более-менее догадывались, — человек, вроде тех, что временами приходили к пруду с удочками, — а вот что такое «поцеловал»… но это, полагала наша лягушка, как-нибудь само прояснится, главное, попасться принцу на глаза.

Однажды она даже выпрыгнула на лист кувшинки прямо перед зашедшим в воду молодым человеком в болотных сапогах, но тот, рассмеявшись, отпихнул её длинной палкой:

— Нет, сегодня мне вашей сестры не надо!..

Молодой человек был студентом-медиком, и на лягушкино счастье в тот день ловил пиявок для аптекаря, платившего по четверть кроны за две дюжины. Будь у него иные намерения, лежать бы лягушке на столе в лаборатории, и история наша закончилась бы, не начавшись.

«Что ж, — подумала лягушка, — стало быть, не принц. Будем сидеть в пруду да петь свои песни, пока не явится за нами тот, кто должен».

Другие лягушки были с этим совершенно согласны, поскольку каждая была уверена, что заколдованная принцесса — именно она, а остальные — невесть что возомнившие о себе самозванки.

Лето, между тем, шло своим чередом.

Свили гнёзда и вывели птенцов птицы, полетел пух с рогоза, пруд обмелел и подёрнулся зелёной мутью; стояла изнуряющая жара.

«Эдак всплывёшь кверху брюхом, не дождавшись принца, — сказала себе лягушка. — Надо выбираться отсюда».

И поплыла сквозь вязкую горячую воду туда, где в пруд впадал ручей, сбегавший по склону холма между ивами.

— И куда это ты собралась? — крикнула ей вслед товарка, с которой они вместе вылупились когда-то из икры и потому соглашались, что, возможно, принцев хватит на них обеих. — Вылезешь из пруда — пиши пропало, принц тебя не найдёт!

— А не вылезу, усну, как старый карась, — пробормотала лягушка, продолжая грести в сторону ив.

Но подружка её не услышала.

Ручей от жары почти пересох, между камнями еле-еле струилась вода. Зато в тени под ивами легче дышалось, и солнце не жгло нежную шкурку. Лягушка приободрилась и запрыгала по руслу ручья вверх, с камня на камень, поднимаясь на холм.

Она забралась уже довольно высоко, когда тень вдруг сгустилась, а камни стали ровными и покрыли землю сплошь, как листья кувшинки покрывают пруд. Лягушка посмотрела вверх, и глаза у неё выпучились ещё сильнее: перед ней возвышался гладкий каменный обрыв, а на краю его росли удивительные деревья с круглой, как пузырь, кроной и кусты с тёмными блестящими листьями и цветами оттенка закатного солнца. Ручей уходил в нору под обрывом, где было темно и прохладно.

— Что ж, — сказала себе лягушка, — ради этих чудес уже стоило вылезти из пруда.

Она оглянулась посмотреть на свой пруд, но его едва было видно под холмом за ивами.

— Мир велик, — заключила лягушка. — Где-то в нём должны водиться и принцы.

После чего отважно двинулась в нору под обрывом.

продолжение

Старенького, в честь апрельского снегопада в Москве.

***

— И ещё, Ваше Величество... — он отряхнул с меховой полости сахарную пудру и поплотнее запахнулся. — Если позволите... Я хотел спросить: их действительно было четыре? Фрагментов мозаики?

Королева пересыпала горсть ледяных кристалликов из ладони в ладонь, потом улыбнулась:

— Шесть. Ещё один в глазу и один в сердце. Тот мальчик просто не понял, что осколки тоже надо было использовать, когда они выпали. Ты бы догадался, ведь ты умнее.

Он зашевелил губами, загибая под полостью закоченевшие липкие пальцы.

— Но, Ваше Величество, из шести всё равно не сложить слово "вечность"...

Королева взглянула на него, и в её светлых глазах он не увидел ничего, кроме своего отражения.

— Но можно сложить другое, — помолчав, ответила она, — стоящее всего мира и целого блюда лучшего рахат-лукума в придачу.

И Ханс-Кристиан подумал, что, пожалуй, знает, какое.

На Мартына Лисогона вспомним старенькое.

***
Лиса закинула лапу за голову и отвела глаза.

Ворона молчала — уважительно и выжидательно, не торопя лису, но всем своим видом и самой паузой создавая ощущение неослабевающего интереса и ненавязчивой доброжелательности.

Она знала, куда смотрит лиса.
Каждый раз, когда беседа подходила к болевой точке, лиса начинала разглядывать висевший на противоположной стене постер — копию страницы из винчестерской Библии XII века с фигурной буквицей в алых, лазоревых и золотых тонах, — словно пытаясь найти и, увы, не находя себя в переплетении хвостов, крыльев и стеблей.

— Я стараюсь быть объективной и, по-моему, у меня это вполне получается, — наконец выговорила лиса. — То есть, я безусловно признаю, что у меня есть проблема… но моя оценка ситуации и его качеств не диктуется наличием проблемы.

Ворона медленно кивнула, вложив в это простое движение столько понимания, готовности размышлять над услышанным и поощрения к продолжению, что любые вопросы о правомерности такой цены на её услуги снимались сами собой.

— Моя боль — это моя боль, — продолжала лиса, и голос её становился всё спокойнее и твёрже, — она — факт моей жизни, но — прошлой. Я не исхожу из этой боли, когда говорю о его незрелости и о том, что он, если вдуматься, не стоит затраченных на него усилий. Просто мне кажется, что из одной боязни быть обвинённой в озлобленности и фрустрации я не должна притворяться, будто не замечаю его недостатков!
— Вопрос в том, — заметила ворона, — для чего вы пытаетесь создать его объективный образ.
— Я не пытаюсь! — прервала ворону лиса. — Просто теперь я вижу, я могу это сказать: он на самом деле кислый! Он несъедобен! Понимаете? На самом деле! От него сведёт зубы у любого, даже у вас, вы-то можете его достать!
— Если я верно понимаю, — мягко сказала ворона, — вы стали гораздо более открыты своим переживаниям. Это, разумеется, говорит о том, что мы прошли большой путь.

Чёрный искристый песок лежал в нижней колбе изящных часов с серебряными масками и ангелами — час истёк.

Лиса села на кушетке, ещё на пару секунд задержала взгляд на средневековой буквице и спросила:

— Я справляюсь, ведь правда?
— Вы — зрелая, сильная и полноценная личность, — кивнула ворона. — Никогда об этом не забывайте.
— Тогда — до среды, — улыбнулась лиса. — Оплату я оставлю у секретаря, как всегда. Спасибо.
— До среды, — улыбнулась в ответ ворона. — Если что — звоните. И не прекращайте вести записи, это — часть терапии.

Когда лиса вышла из кабинета, ворона подошла к постеру с буквицей, нажала на край рамки, и дверца, которую скрывал постер, распахнулась.

В сейфе-холодильнике высились аккуратные стопки сыров. Ворона, подумав, вынула небольшую головку камамбера, оторвала кисточку винограда, лежавшего в вазе на столе и казавшегося до сих пор вполне искусственным, вздохнула и села в кресло.

— Вот так, — сказала она, обращаясь к книжному шкафу, где среди золочёных корешков почти терялись надписи «Лафонтен» и «Крылов», — вот так, дорогие мои. Умение слушать тоже чего-то да стоит.