Краем глаза увидел, и машинально показалось: Петр Ян побил Мераба Мамардашвили. Но нет. Я бы посмотрел, хотя этот Мераб дрался бы точно не в легчайшем. Садился бы в перерывах и курил трубку, ему бы клали на голову лед: «Агония Христа длится вечно, и в это время нельзя спать».

Ян хорош, конечно. Без суеты, лаконичный. Еще и земляк, приятно!

Иногда я думаю об Артюре Адамове, драматурге. Я не люблю пьесы (кроме, разве что Чехова). В театре был последний раз 15 лет назад. Жанр «пьеса для чтения» и вовсе вызывает у меня оторопь.

Из Адамова я читал только «Человек и дитя» — дневник, который он вел в психбольнице. Там Адамов оглядывается назад. Читая, нельзя не заметить неизбывный круг: увлеченность Адамова новой пьесой => провал => отчаяние => увлеченность новой пьесой => провал => отчаяние => увлеченность…

Пьесы Адамова называют началом ТеАтРа АбСуРдА. В период оккупации Франции войсками Германии и Италии, Беккет сначала переводит для Сопротивления, затем прячется в «свободной зоне» и пишет «Уотт». Ионеско ждет в Марселе, когда освободят Париж. Адамов всю войну проводит в концлагере.

После войны Беккет и Ионеско попадают в обойму, выстреливают (каламбур!). Адамов попадает в упомянутый круг и, периодически, в психбольницы.

В конце концов Адамов объелся барбитуратами. Беккет и Ионеско жили, пока не треснет. Беккет даже Нобеля получил. Впрочем, никого нельзя винить…

Мне кажется, мы с Адамовым неплохо бы помолчали за пивом. Потом пришла бы его жена, и они позвали бы меня в бордель, но я, скажу честно, не пошел бы. Да и пиво пить — тоже. Я делаю это один.

О чем молчать с Беккетом и Ионеско? Глубокомысленно — о совести и водолазках?

И вновь: девушка-оператор ПВЗ, лет двадцати. Предплечья исполосованы.

«Встречи с самоубийством» («Злой демиург»). «О самоубийстве» («Новые Паралипомены»). «Федон» и «Законы», «Письма к Луцилию». Какой затейливый мусор — в свете таких полос.

Часто я ощущаю себя просто обезьяной. Я чувствую, что в голове моей просто воздух. Мне ничего не понятно — я не могу ничего понимать. Все просто течет перед взглядом. Я вижу, как шевелятся губы, точно ветки или что угодно. Как пальцы что-то берут, ноги куда-то передвигают тела. Тела исчезают, их сменяют другие. И это не имеет никакого значения, это непонятно зачем. Какая разница? Живот урчит — ну и что? Кровь течет из заусенца, медленно. Кто-то что-то делает, кто-то что-то хочет. Я не могу ничего хотеть. Я могу чувствовать разве что раздражение, клонящееся к негодованию — и то редко. Цена по акции: 49,90. 4990. 49900. Что это значит? Почесать затылок. Почесать живот. Зевнуть. Кто-то лежит на асфальте. Облака. Пыль. Муха. Почти полное ничто. Но что если сосед вбежит и станет бить меня молотком? я сразу перестану быть обезьяной. Почему? И хорошо ли. И зачем. И кем я тогда буду.

Пью пиво. А вы?

Турка висит над столом. Это удивляет меня. Это я ее туда повесил. Подтверждение моего наличия. Это странно. Как другие вещи: какая-нибудь коряга или ржавый остов холодильника далеко в лесу, у ручья. Они лежат там, я могу к ним вернуться. А еще — я о них помню. Они есть там, когда меня там нет. Они есть, хотя их уже может не быть. Там бегают муравьи. Точно так же возвращаюсь, например, к чужим могилам — в уме или нет. Они и в ночи, и под снегом, и иначе — как бы открыты, в смысле не защищены. Но будто неуязвимы. Это удивительно, что все это есть. Это странно. Я не могу этого понять.

Но я понимаю старого Канта. Как он спрашивал о своих сочинениях: это я написал? неужели это написал я? Это может быть более важным — э́то его чувство — чем все им написанное.

Узнал, что умер Бела Тарр. Ничего неожиданного, но все равно грустно. Про свою «Лошадь» Тарр, вроде как, говорил, что это иллюстрация, как он себя чувствует большую часть времени. Это забавно, потому что «Лошадь» иллюстрирует и то, как большую часть времени чувствую себя я…

Меня очень впечатлили его «Проклятье», «Гармонии» и «Человек». Ну и «Лошадь», конечно, хотя слово «впечатлить» здесь не слишком подходит. Хорошо, что Тарр был — и отмучился.