Мы с братом ждали в каком-то коридоре, и на экране телевизора под потолком мерцал огонь в камине — по кругу, немо. У видеозаписи были миллионы просмотров. Пару из них накрутил я, сказал брат. На одной из работ ему нужно было включать каждое утро этот самый цифровой беззвучный повторяющийся огонь.

И я подумал, что все это и есть усугубляющееся положение большинства людей, наш образ жизни: ожидание, коридор и зацикленное как бы пламя — как бы предел утешения. Но сам я греюсь у другого. Я ищу его, например, в чьих-то словах — в строку, в столбик. Вместо этого меня почти всегда встречает то же самое цифровое ничто. Слова евнухов духа. Рожденные убеждением, что написанное должно быть как если «посмотреть на красивую картинку». Я считаю иначе. Мне хочется рассылать таким авторам по почте уфимские спички.

Но когда бываю на могилах Кривулина или Егунова, или Кузмина, или других — тоже оставляю коробок (мусорю). Мне ясен их нынешний холод.

Декабрьская телега

«Как известно, единственная боль, которую можно терпеть, это боль чужая. Мы и терпим — читая, что-то там трактуя. Больдт пишет, лист тяжелеет, проваливается. Воронка растет (мы озираемся в ней). А ведь все начиналось — нет, не с точки — со звездочки-астериски — упавшей?.. С чего-то другого?.. С чего-то еще, у каждого — своего?.. Что еще делать? мы трактуем и рассуждаем, выносим оценки и встраиваем в иерархию (та‌к работает «социально организованная действительность»), — пока животное выговаривает по слогам:

Лео, когда-нибудь / всё это закончится // и не нужно будет вздрагивать // ночной дождь / прекратится // а утром / я буду спать // а ты // прыгать / с ветки / на ветку // и петь // (мне так нравится / твое пение)» - Андрей Любченко о книге: Больдт, Женя. Животное.

«Животное учится говорить» на нашем сайте: https://na-kolenke-zin.ru/?p=2348

Год назад опубликовал «детские стихотворения». Они удивительно хороши: тихой сапой взмыл на редкую высоту — против солнца, чтобы никто не видел. Выпью за них сегодня — и за себя любимого. За судьбу и дар сей.

Ну и вот эту тоже можно вспомнить, раз такое дело. Эта вообще моя любимая

Не говоря об этом — о да.

Ну и об этом, об окольном, стоит упомянуть, почему нет

Шапки долой, господа, перед вами гений

А вообще было бы неплохо упомянуть почивший журнал «Таволга». Эти бедолаги — первые, кто согласился опубликовать мои стихи (если это важно) (стихи перестарка) (я написал им ебанутое письмо). Это было в 2023 и принесло пятнадцатиминутную радость, что ценю по сей день (благодарность муравья). К тому времени я писал «всерьез» уже одиннадцать лет (а на самом деле — дольше) (это правильно, что так вышло, хотя и случайность) (кому какое дело? и не рекорд, и какая разница). Но упомянуть не выйдет: сайт журнала накрылся медным тазом. Когда я последний раз заходил туда, адрес был занят сервисом аренды проституток в Дубаях (так правильно склоняется?). У судьбы отличное чувство юмора.

Все, я закончил

Любовь высыхает быстрее, чем сперма, — замечал Генри Чарльз Буковски-младший. Не только она. На человеческую планету словно направлен фен какой-нибудь идиотки или идиота. Она как пересохшие губы сетевого крикуна о правде и добре. Все высыхает — почти мгновенно. Чтобы ты ни делал — и чем это утробнее, истошнее, сердечнее, тем быстрее исчезнет. Жалкий жар тут же превратит в пыль, сухой направленный поток унесет. Глобальное потепление, ага.

Но уход в отказ — не более, чем реставрация ванн, штопка носков. Гарантия три года от сквозной ржавчины — возможный предел упований. Ничего, купим новое, смахнем большим пальцем далее — на следующее. И в этом нет ничего общего с исчезновением, которое суть вещей. Так восхищает, насколько всем на все наплевать.

Отчаяние ищет, чем бы показаться, за что себя выдать — хватает, что попадется под руку. Поэтому, когда спрашиваешь отчаявшегося, в чем причина, он как бы всегда соврет или скажет не до конца правду. Отчаяние не из-за того, что ночь сменяет день, или налоги подскочили, или кто-то замучен насмерть: оно этим пользуется, но не исчерпывается — то лишь проявление, течь, и истока никогда не найти, потому отчаяние неуязвимо. Отчаявшийся врет, не зная при этом правды — и не удовлетворяясь собственными ответами. Ближе будет просто неопределенно махнуть рукой. Где болит? Да где-то тут, везде.

Может быть, все это снова о том, что слова — не игра. Слова — это когда отвечаешь головой. Я не шучу: слова — это очень серьезно. К ним надо всерьез, как к живым. Это не значит без радости и смеха — которым место почти всегда найдется. Но если твои называют, например, «изощренной интеллектуальной игрой», это не комплимент, а предупреждение, повод задуматься. Это значит, что доиграешься. Но не будешь «уПоЛзАтЬ бЕз НоГ, дЕрЖаСь За ГоРяЩиЕ сТеНы»: поза в конце будет проще. Удивишься, что все по-настоящему. Все кончится плохо. Ради чего, ради вот этого? Впрочем — кому как, кто как видит или не видит.

Когда торговал карандашами в книжном, прямо на смене узнал, что умер Кит Флинт. Стал бегать и говорить всем коллегам подряд: Кит Флинт повесился, Кит Флинт умер! Но никто понятия не имел, кто это. Какой еще кит?.. А я помнил, как в деревне сосед таскал у своей тетки ключи от старого авенсиса. Поздно вечером мы с кузеном выталкивали его из переулка на дорогу — и только тогда сосед запускал двигатель. Ему было 14 лет, мне 12, кузену 19. Мы включали с кассеты ноу гуд, поизон, чарли, файер стартер и остальное, и ездили по колдобинам, которые знали наизусть. Скользили на мокрых от росы покосах. Ездили на трассу заправиться двумя-тремя литрами, опасаясь ментов, и так далее. И это было гуд, это было чудесно и навсегда ушло. И Кит Флинт знал это.

Летом у Валерия Земских выходил новый сборник: «52 герца». Земских всю жизнь пишет одно и то же стихотворение. Это хорошо. В этом смысле его можно сравнить, например, с Михаилом Ереминым (все или почти все стихи которого — восьмистрочные «абсолютные ямбы, перемежаемые вторым и четвертым пеоном»).

Помню, как прочитал «Апофеоз беспочвенности» Шестова — и не нашел там беспочвенности. Здесь же, как и всегда, другое дело. «Кроме междометий / Никаких слов / Никаких ответов / Не задать ни одного вопроса / Так не может быть / Да не может / Но только так и есть». Внутри стихотворений Земских нельзя сделать и шага. Каждое — Рубикон, который не то что невозможно перейти, в нем невозможно даже утонуть. Это очень интересное чувство. Оно не пугает, но завораживает. «Вечности больше нет / <…> / В мимолетном нынче не протолкнуться / Но и на месте не устоять / Ибо нет места / В зеркало спрятаться / Заглянул / А там пусто». Я бы назвал это «Безоговорочным Релятивизмом Земских», но не люблю размытых слов (трюк с моей стороны).

«По тебе дребезжат бубенцы / На бутафорской кляче». Когда несколько лет назад я впервые прочитал что-то у Земских, мне это сразу напомнило стихи Стивена Крейна — не в смысле формы и тому подобного, а в смысле тона, взгляда и характера (ср., напр., «XVII» из сборника Крейна «Черные всадники» (1895 г.) и «XXV» из сборника Земских «Но где там» (2020 г.)). Та же невозможность всего. Однако Крейн — ревностный христианин, а значит, выход для него есть всегда. У Земских же выход совершенно спокойно не предполагается как таковой. Может, поэтому его стихи в конечном счете не вызывают тяжелого чувства — они спокойны, легки, но не легковесны: недоумение не предполагается, выход не предполагается, и многое другое тоже — все невозможно, но все откуда-то есть. И не спрятаться: «Поднял из пыли листок / А на нем / Нарисована смерть» (стихи легки, листок тоже легок). В отличие от Крейна, Земских доходит почти до конца, проходит дальше (при том, что, как я сказал, невозможно сделать и шага) — и без костылей. Манера Земских естественна, неброска, нелитературна. Кроме того: хотя его стихи и кратки, они не отдают проповедью, не обязывают — чего редко кому удается добиться. (Еще одна присущая трудность: чем стихотворение короче, тем больше оно стихотворение — тем громче кричит об этом (моностих в этом смысле — венец). Но Земских каким-то образом ускользнул и здесь). У Крейна же остается некоторая притчевая помпезность, костыли чрезмерной религиозности — подмога и подтанцовка. Впрочем, не стоит забывать, когда и где это написано.

«Меня не проведешь / Что смысл / Не вижу смысла в нем». Все вышесказанное — лишь аналогии, по природе своей совершенно условные. Повод, способ подчеркнуть, что нужно. «Неоднозначно всё / Не разобрать кто и что / Не волнуйся убьют и тебя».

Среди невыносимых и неизбывных «изменений» отрадно знать, что есть такие как Земских — пишущие одно и то же (и там и там, в этой и той постоянной новизне есть огромная разница, которую я не могу до конца уловить — в чем она: почему явления с одинаковой природой не имеют между собой, в конечном счете, ничего общего). Пока не перестанут.

«Немного жалко что нас забыли / Да есть такое / Но и не помнили / И то правда».

«За соседним столом разговор веселее / Хорошо что не слышу о чем».

[Отдельное достоинство сборника — отсутствие предисловий и послесловий (их не четыре, не два, не одно, их нет совсем!): теперь подобное воспринимается как чудо и благодать].