Но, начиная с шестидесятых годов, Гельфанд концентрирует титанические усилия на проблемах биологии (математическая диагностика, теория движения, биология клетки). Я слышал, что Гельфанда как-то спросил один из биологов: «Не имеете ли Вы какого-либо отношения к известному математику Гельфанду?»


из статьи В.М. Тихомирова «Израиль Моисеевич Гельфанд»

Из семи университетов Гонконга (где я пробыл семестр) я больше всего времени провёл в построенном местным жокей-клубом на своей земле (рядом с местным Голливудом) «Университетом науки и технологии». По утрам, идя на работу, я видел страшную сцену кровавого убийства девушки на балконе соседнего домика, стоявшего среди тропического леса, уже принадлежавшего киностудии. Возвращаясь вечером обратно, я видел ту же сцену: всё ещё доснимали дубли.
Расстояние от Университета до океана по горизонтали — один метр, а по вертикали - 100 метров. Вниз можно спуститься на трёх лифтах. Верхний лифт - внутри «академического корпуса» (где учебные аудитории, библиотеки и столовые), средние 10 этажей - аспирантское общежитие, а третий лифт (нижние 10 этажей) - студенческое. Лифты одинаковые, за исключением таблички с надписями, устанавливающими максимальную нагрузку: там написано, помнится, 1600 кг и 18 человек — в академическом корпусе, 1600 кг и 20 человек - в аспирантском, 1600 кг и 24 человека - в студенческом. Студенты объясняли мне, что изготовители лифтов использовали формулу Эйнштейна, согласно которой знания имеют массу.


воспоминания В.И. Арнольда («Истории давние и недавние»)

Говорят, что однажды в свои поздние годы Давид Гильберт читал статью и застрял на одном месте. Тогда он пошел в офис своего коллеги, находящийся по соседству, и спросил: «А что такое гильбертово пространство?»


из книги «Mathematical Apocrypha», Steven Krantz

Сдав в первые же месяцы экзамены за первый курс, я, как студент второго курса, получил право на 16 кг хлеба и 1 кг масла в месяц, что, по представлениям того времени, обозначало уже полное материальное благополучие.
Одежда у меня была, а туфли на деревянной подошве я изготовил себе сам.
Впрочем, в 1922-1925 гг. потребность в дополнительном заработке к весьма маловесомой в то время стипендии привела меня в среднюю школу. Работу в Потылихинской опытно-показательной школе Наркомпроса РСФСР я вспоминаю теперь с большим удовольствием. Я преподавал математику и физику (тогда не боялись поручать преподавание двух предметов сразу девятнадцатилетним учителям) и принимал самое активное участие в жизни школы (был секретарем школьного совета и воспитателем в интернате).


воспоминания А.Н. Колмогорова

Эрдеш как-то познакомился с одним математиком и спросил, откуда тот родом. Он ответил:
— Я родом из Ванкувера.
— О! — воскликнул Эрдеш, — тогда вы, должно быть, знаете моего хорошего друга Эллиота Мендельсона!
Выдержав паузу, математик сказал:
— А я и есть ваш хороший друг Эллиот Мендельсон.


из книги «Mathematical Apocrypha», Steven Krantz

Ехали мы в Ленинград «Стрелой», в поезде сразу легли спать и наутро проснулись рано. До Ленинграда оставалось еще, наверное, час с лишним. Вышли в коридор, чтобы не беспокоить разговором соседей по купе, стали у окна.
Это еще был самый начальный период нашего знакомства. Еще столько было незатронутых тем! В «предвкушении Русского музея» возникла тема всемирности русского искусства. Русская живопись XIX века, только ли для нас она?
Или есть в ней нечто, способное вызвать ответное чувство у человека, далекого от нашей истории, от наших проблем, от нашей повседневности? «Кого Вы больше всего любите?» - спросил Андрей Николаевич. Я назвал Левитана и Серова.
Андрей Николаевич отозвался о них благосклонно, особенно о Серове. Но всемирность?.. Что может значить Серов на фоне французской живописи, на фоне импрессионизма, которым мы, я и мои ровесники, были в буквальном смысле слова опалены! (Только что в Москве прошла первая выставка импрессионистов.) Я затруднился ответить.
Некоторое время разговор продолжался, а потом наступила естественная пауза. И вдруг Андрей Николаевич сказал, что, пока мы разговаривали тут о русском искусстве, он, кажется, сообразил, как различать по массивности аналитические функции от разного числа переменных. Именно так — идея пришла во время разговора!
И Андрей Николаевич вкратце изложил мне замысел, который (и также в конспективной форме) был несколько позже им реализован в виде заметки в «Докладах АН», названной «О линейной размерности топологических векторных пространств». А затем А. Н. утратил интерес к этой теме и вовсе не интересовался развитием нового, «перспективного», как потом стали говорить, научного направления, где происходили впоследствии яркие и занимательные события.


воспоминания В.М. Тихомирова об А.Н. Колмогорове («Слово об учителе»)

Когда началась война и почти всех ребят нашего курса отправили на рытье противотанковых рвов, а затем послали в Свердловск учиться в ВВА им. Н. Е. Жуковского (п. 1.5), то среди нас был и Иосиф.
В Свердловске мы жили в казарме с двухэтажными койками, при этом я с Иосифом оказались не только на одном факультете (авиационного вооружения) и в одном отделении, но даже на одной койке — он наверху, я внизу. Иосиф, по-моему, быстро адаптировался к новым обстоятельствам и был таким же выдержанным и доброжелательным с приправой «мрачного юмора», как в МГУ. Помню, как он любил с серьезным видом всесторонне обсуждать какой-нибудь пустяковый вопрос. Еще помню такое: у кого-то из нас был патефон, но к нему только две пластинки (конечно, не долгоиграющие, тогда таких не знали), которые всем страшно надоели. На одной из них был хор разбойников из «Демона». Видимо, этот хор понравился Иосифу, он часто напевал странным голосом: «Будет нам солнышко путь освещать»; в результате у нас установилось выражение: «Будет Ворович нам путь освещать». Кстати, И. из-за своей фамилии попал еще в одну установившуюся остроту: «На нашем курсе есть только один честный человек, да и тот Ворович!». (Это говорило и о его популярности среди слушателей.)


воспоминания А.Д. Мышкиса об И.И. Воровиче (из книги А.Д. Мышкиса "Советские математики. Мои воспоминания.")

Володя Рохлин был одним из самых выдающихся знакомых мне математиков моего поколения. Он учился на два курса старше меня, но из-за его общительного характера я довольно быстро перестал его стесняться.
Он очень много времени проводил в читальном зале, и я довольно часто обращался к нему с вопросами, на которые он, как мне кажется, охотно отвечал. В. был склонен к шуткам и розыгрышам. Приведу два примера, о которых мне рассказывали. Однажды он попросил провести профсоюзное собрание академической группы, на котором с серьезным видом рассказал абсурдное «доказательство» одной из классических нерешенных проблем топологии; и лишь после хвалебного выступления профорга и принятия решения он сам себя разоблачил. В другом случае, непосредственно перед экзаменом по физике, одна из студенток попросила объяснить ей какой-то вопрос. В. рассказал все, что нужно, но в конце добавил: «А еще здесь есть эффект Кошкиса-Мышкиса» и стал рассказывать какую-то наукообразную чепуху. Студентке на экзамене достался именно этот вопрос, и она сначала все хорошо рассказала, а потом сказала:
«А еще и т.д.», но, к счастью, ей не дали рассказывать, в чем заключается этот эффект. Потом Кошкиса-Мышкиса мне часто поминали, хотя разные люди указывали различное происхождение этого термина. (Когда я через много лет напомнил Л. С. Понтрягину свою фамилию, он тут же сказал: «А, помню, Кошкис-Мышкис».)


воспоминания А.Д. Мышкиса о В.А. Рохлине (из книги А.Д. Мышкиса "Советские математики. Мои воспоминания.")

Я познакомился с Исей Ягломом сразу, когда на год позже меня он поступил на мехмат МГУ, а его брат-близнец Кика (Акива) - на физический факультет. Общительный характер и широкий круг интересов привлекали к Исе многих мехматовцев. Знали мы и его брата, так как оба они фактически учились одновременно на двух факультетах, сдавая экзамены и на мехмате и на физфаке. Внешне братья Ягломы были поразительно похожи, и о них говорили, что они порой ходили на экзамены и даже на свидания друг за друга (они, правда, всегда это отрицали).
Я так и не научился их различать; правда, я знал, что у одного из них была на лбу родинка, но никак не мог запомнить, у которого. Поэтому, встречаясь с одним из них, я или пытался в ходе разговора угадать, с кем я говорю, или просто спрашивал: А ты кто, Ися или Кика?


воспоминания А.Д. Мышкиса об И.М. Ягломе (из книги А.Д. Мышкиса "Советские математики. Мои воспоминания.")

Однажды я спросил у Я. Б., мешало ли ему в жизни отсутствие диплома о высшем образовании. Он ответил, что да, мешало, пока он не стал академиком.


воспоминания А.Д. Мышкиса о Я. Б. Зельдовиче (из книги А.Д. Мышкиса "Советские математики. Мои воспоминания.")

Как-то И. Г. вспоминал свои молодые годы. Рассказал, что в детстве его учили танцевать, но из этого ничего не вышло. Я спросил, как получилось, что при окончании школы он получил 4 по математике, тогда как все остальные оценки (кажется, кроме еще одной четверки) были отличные. И. Г. ответил, что в школьном курсе математики были вопросы, которые ни он, ни учитель не понимали; но учитель это скрывал, а он - нет. Еще он рассказал, как в начале 20-х из-за материальных трудностей был дворником детского сада (по-моему, в течение года). Там он и познакомился с Ольгой Афанасьевной, которая заведовала этим садом.


воспоминания А.Д. Мышкиса об И.Г. Петровском (из книги А.Д. Мышкиса "Советские математики. Мои воспоминания.")

Приведу здесь несколько его высказываний, которые, как мне кажется, достойны быть выбитыми на скрижалях:

— На административную работу можно назначать лишь того, кто ее ненавидит.

— Я не спрашиваю вас, кто занимается этим вопросом. Мне нужен тот, кто этот вопрос решает.

— Администратор не может принести пользы! Задача хорошего администратора — минимизировать вред, который он наносит.

— Вы совершенно правы... (пауза). Но и я прав! Давайте разберемся.

— Университет существует для студентов!

— Законы пишутся для умных людей... (пауза). И чем глупее человек, тем настойчивее нужно объяснять ему смысл закона.


воспоминания А.А. Кириллова об И.Г. Петровском

Мы, студенты, всегда понимали масштаб А.Н. Колмогорова, его авторитет был отчетливо выше любого из профессоров, с которыми мы сталкивались. Он в наших глазах был не в ряду других профессоров, он был особенный, "сам" ("сам Колмогоров сказал" и т.п.). Особенными были и его лекции и выступления, которые нам приходилось слышать. О нем ходили легенды — вроде того, будто бы специалисты по ТФДП боятся при нем упоминать свои задачи, так как он их сразу решает, и т.п.


воспоминания А.Д. Мышкиса о А.Н. Колмогорове (из книги А.Д. Мышкиса "Советские математики. Мои воспоминания.")

Вспоминается еще такой эпизод. А.Г. был одним из самых активных членов ММО: он регулярно посещал заседания, неоднократно сам делал доклады, участвовал в обсуждениях и т.п. Но вот однажды после доклада он выступил и сказал примерно следующее: "До сих пор, когда я после доклада в ММО возвращался домой, я рассказывал, что я слышал, что мне понравилось и т.д. Но после этого доклада я смогу сказать только одно: я ничего не понял". Это был доклад моего друга М.М. Постникова о его знаменитых башнях.


воспоминания А.Д. Мышкиса о А.Г. Куроше (из книги А.Д. Мышкиса "Советские математики. Мои воспоминания.")

Известная история об Эдварде Титчмарше — как-то раз он анонсировал "двойной курс", то есть курс, который бы шел два академических года, а не один. Первая часть этого марафонского курса закончилась в апреле, после чего следовал шестимесячный перерыв, предваряющий начало второй части в октябре того же года. В октябре Титчмарш зашел в аудиторию, взял кусочек мела и сказал: "Так вот, следовательно..."


из книги «Mathematical Apocrypha», Steven Krantz

Говорят, что однажды к Эйнштейну (в его молодые годы, когда он работал профессором) подошел студент и сказал: "Профессор Эйнштейн, вопросы экзамена в этом году такие же, как и в прошлом!". Эйнштейн ответил: "Верно. Зато в этом году все ответы другие!"


из книги «Mathematical Apocrypha», Steven Krantz

Когда Сидзуо Какутани шел по холлу в Йельском университете, к нему подошел студент. Он спросил: "Профессор Какутани, можно ли мне прийти в ваш офис в 4 часа дня сегодня?". Какутани быстро ответил: "Да", и пошел дальше по коридору. "Значит, вы придете?" — спросил студент со спины. "Нет", ответил Какутани.


из книги «Mathematical Apocrypha», Steven Krantz

Тамаркин и Виддер взяли специалиста по анализу Фурье Л. Фейера в тур по дому о семи фронтонах в Салеме, штат Массачусетс. Когда они гуляли по разным парапетам и разным потайным ходам, Фейер всегда настаивал на том, чтобы он шел в конце линии. Его коллеги посчитали, что всему виной была какая-то непонятная, старомодная вежливость Фейера, или что он просто хотел насладиться видами в одиночестве. Вернушись в машину, они поняли, что настоящей причиной оказалось то, что Фейер случайно сел на сумку со своим обедом и испачкал штаны вишневым соком.


из книги «Mathematical Apocrypha», Steven Krantz

К марту 1937 г. я сдал экзамены по 11 университетским предметам. Кроме тензорного анализа, индифура и математического анализа за 1-й и 2-й курсы я сдал аналитическую геометрию, статику, кинематику, динамику, гидродинамику, теорию упругости и вариационное исчисление. По всем этим предметам я получил отметки "отлично", написанные на отдельных бумажках. С этими бумажками я пришел к директору МЭИ И.И. Дудкину, сказал ему, что хочу быть инженером-электриком, хорошо знающим математику, и просил его ходатайствовать перед директором Московского университета А.С. Бутягиным, чтобы меня приняли в МГУ. Я хотел быть одновременно студентом МЭИ и МГУ. Дудкин написал письмо Бутягину с такой просьбой.

Когда я пришел к Бутягину с этим письмом, он сказал мне, что быть одновременно студентом двух вузов нельзя, но на мою просьбу выдать мне зачетную книжку, сказал, что это можно. Вызвал своего секретаря и велел ему выписать мне зачетную книжку и написать на ней "Вольнослушатель по специальному разрешению директора". В деканате Мехмата в эту книжку переписали отметки всех сданных мной экзаменов и поставили печать. Отметки по всем следующим экзаменам ставили уже в эту зачетную книжку.

Позже, когда в МГУ появился экстернат, я был зачислен студентом-экстерном.


воспоминания Б.А. Розенфельда

Профессор Орлич жил в скромной квартире и однажды сделал запрос в администрацию города в надежде получить апартаменты побольше. Ответ госслужащего был таким:
— Ваша квартира, действительно, небольшая, но мы не можем удовлетворить вашу просьбу, поскольку нам известно, что у вас уже есть свое пространство!


из биографии В. Орлича