***

«И зачем ехать туда именно в ноябре?» — спросил меня как-то знакомый, глядя в окно на мокрое, разъеденное серой хворью петербургское небо. «Что там делать, когда сезон кончился?»

Я подумал было рассказать ему про то, как море штурмует Променад-дез-Англе, и это соленое крещение брызг на лице отменяет всю твою северную усталость; про карамельный свет низкого солнца, который превращает перголы на променаде в длинные, клавишные тени, играющие молчаливый ноктюрн; про наглых чаек, завладевших синими стульями, как тронами свергнутых летних монархов; про то, как после гулких залов Эрмитажа ты вдруг видишь, откуда Матисс взял эту безупречную, гениально простую линию — она не на холсте, а в самом изгибе залива Ангелов, в контуре пальмы на фоне молочного неба; и где рождается тот самый синий цвет Шагала, цвет не краски, а воздуха, в который погружаешься, сбежав с пёстрых, как его витражи, улочек Старого города.

Нет, — решил я, глядя на его лицо, уже готовое к возражениям о погоде и ценах. — Это не пройдет.

«Знаете, — сказал я. — Это как Бриджит Бардо в старом кашемировом свитере».

Анри Матисс о русской иконе

Отвечая на вопросы о своем впечатлении от всего увиденного в России, Матисс говорил: «Я видел вчера коллекцию старых икон. Вот истинное большое искусство. Я влюблен в их трогательную простоту, которая для меня ближе и дороже картин Фра Анджелико. В этих иконах, как мистический цветок, раскрывается душа художников. И у них нам нужно учиться пониманию искусства».

На фото Капелла Розария

Не был в Монако 11 лет. Неизвестно кто больше изменился за это время — я или Монако.

Впечатления очень противоречивые. Произошла какая-то «дубаизация» Монако. Все застроено безвкусной недвижкой, на фоне которой теряется идентичность.

Ощущение вторичности и следования трендам, а не их создание.

В итоге сбежал отсюда — скоро станет понятно куда…

Место, у которого все в порядке с идентичностью

Есть такой термин — импринтинг. Нейробиологи когда-то провели ставший классикой эксперимент. Одну группу новорожденных котят содержали в комнате, где были только вертикальные линии. Другую — где были только горизонтальные. Когда котята выросли, они оказались практически слепы к линиям противоположной ориентации. Их мозг не научился их «видеть». Критическое окно развития закрылось, и паттерн восприятия оказался зафиксирован навсегда.

Парфенон — это и есть те самые «вертикальные линии» западной культуры.
Он стоял здесь, когда формировалась античность. На него смотрели римляне. На римские копии смотрели архитекторы Ренессанса. На их работы — строители XIX века. На их здания — модернисты XX века. Даже если вы никогда не видели Парфенона, вы смотрите на мир глазами тех, кто смотрел на тех, кто смотрел на тех, кто смотрел на него. Это непрерывная цепочка передачи визуального кода.

С музыкой ровно та же история. Наш слух откалиброван пифагорейским строем — октавы, квинты, кварты. Поэтому Бах, Моцарт и любая современная поп-песня звучат для нас «правильно» и гармонично. Но ведь есть и другая музыка: китайская пентатоника, индийские раги с их микроинтервалами. Они кажутся нам «странными» не потому, что объективно хуже, а потому что наш музыкальный импринтинг — другой.

И вот что важно: Парфенон не был предначертанным каноном. Он им стал. В момент создания он был лишь одним из вариантов. Результатом полемики дорического и ионического ордеров, выбором конкретных пропорций в конкретное время. Но он оказался в правильном месте в правильное время и встроился в прошивку нашей цивилизации.

И вот самый элегантный штрих, доказывающий его статус. Математическую константу, описывающую идеальную пропорцию — золотое сечение — принято обозначать греческой буквой Φ (Фи). Вопреки популярному заблуждению, это не в честь Фибоначчи, чьи числа стремятся к этой пропорции. Символ был введен в честь Фидия — великого скульптора и архитектора, руководившего строительством Парфенона. Математический идеал был назван именем художника, который его воплотил.

Что было бы, если бы Парфенон не построили? Или если бы западная цивилизация выросла на другой основе, с другой эстетикой?

Мы бы смотрели на мир другими глазами. Буквально. Наш мозг распознавал бы «красоту» в других формах, а «гармонию» — в других звуках. Красота — это не то, что мы открываем. Это то, что нас формирует. Это импринтинг.