Путешествие Гудрид Торбьярнардоттир

Её путешествия начались, когда она выразила желание выйти замуж за некоего Эйнара, чей отец был рабом. Отец, Торбьёрн Вилфиссон, отказал ей, поскольку сам был сыном раба и не хотел, чтобы дочь пережила подобные унижения; после этого Гудрид начала искать способ сбежать. Однако вместо этого ей пришлось отправиться вместе со своим отцом в путешествие на дальние берега Гренландии, чтобы сопровождать Эрика Рыжего. По видимому, ещё до экспедиции при неясных обстоятельствах она вышла замуж за некоего Торира родом из Норвегии, который тоже участвовал в экспедиции. После того, как оставшиеся в живых перезимовали на дальнем побережье Гренландии, их привёз на родину Лейф Эйрикссон.
После возвращения она поселилась в посёлке Братталид в Гренландии, где вышла замуж за Торстейна, брата Лейфа и сына Эрика. Примерно в это время, согласно сагам, она познакомилась с христианством; упоминается эпизод, когда она поначалу отказывалась исполнять магические песнопения, которыми она владела, поскольку считала их несовместимыми с христианством, но присутствующим удалось её уговорить.

Вместе со своим новым супругом Торстейном она отправилась в неудачное путешествие в Винланд в Северной Америке, который, по-видимому, соответствует недавно открытому поселению Л’Анс-о-Медоуз на Ньюфаундленде в Канаде. Брат её мужа, Лейф Эйрикссон, основал поселение в Винланде, которое просуществовало несколько лет, и сейчас считается первым европейцем, высадившимся в Северной Америке (за исключением Гренландии).
Торстейн со своей командой так и не доплыл до Винланда, задержавшись на зимовку в Гренландии, где он и многие члены команды умерли от болезней. Гудрид некоторое время оставалась у его тела, а затем вновь переехала в Братталид, где вышла замуж за торговца по имени Торфинн Карлсефни. Около 1010 года они предприняли попытку колонизировать Винланд на трёх кораблях со 160 поселенцами. Среди поселенцев была прославившаяся своим коварством Фрейдис Эриксдоттир, которая, согласно Саге о Гренландцах и Саге об Эрике Рыжем, была сестрой или сводной сестрой вышеупомянутого Лейфа Эйрикссона.

В Винланде Гудрид родила от своего нового мужа Торфинна сына по имени Снорри Торфиннссон; он был первым известным европейцем, родившимся в Новом Свете. Вскоре после рождения Снорри небольшая семья вернулась в Гренландию. В Исландии от Торфинна родился её второй сын Торбьёрн.
Через некоторое время её муж умер, и ферму унаследовал Снорри. Снорри имел многочисленное потомство, у Торбьёрна был один сын; потомки обоих также оставили потомство.

В то время происходила христианизация Исландии. Гудрид сыграла важную роль в распространении христианства, а после женитьбы её сына отправилась в паломничество в Рим. Она посетила Ватикан, где разговаривала с Папой о религии и о том, что она видела. Пока она путешествовала, Снорри построил церковь рядом с семейными владениями в посёлке Глёймбайр на северной оконечности Исландии.По возвращении из Рима Гудрид полностью посвятила себя религии и жила в отшельничестве, за что её стали позднее почитать как святую, хотя церковь никогда не причисляла её ни к святым, ни к блаженным. Лютеранская церковь посвятила ей храм в новом районе Графархольт, на северной окраине Рейкьявика.

В позднее Средневековье основным методом избегать потомства был coitus interruptus, или прерывание интимного контакта. К этому времени в латинских медицинских текстах либо вообще исчезает информация о контрацептивах, либо ее зашифровывают. Если же эти тексты написаны на вернакуляре, то есть на каком-то европейском языке, доступном женщинам (на латыни женщины, как правило, не читали), то там этой информации нет и вовсе.

В поэме  «Парижские дамы» говорилось о веселых похождениях двух горожанок по имени Марг и Марион, одна из коих была супругой, а другая племянницей Адама де Гонесса; утром в праздник Богоявления они собрались к торговцу требухой, да, на свою беду, повстречались с соседкой – дамой Тифэнь, цирюльницей, и, поддавшись на ее уговоры, отправились все втроем в харчевню, где, если верить городским слухам, хозяин отпускал еду и вино в долг.
И вот они уселись в харчевне Майе, хозяин Друэн и впрямь не поскупился, выставил на стол соблазнительнейшие яства: жирного гуся, полную миску чесноку, кларет да горячие сладкие пирожки в придачу.
Уж Марг вся потом изошла,

Недаром кубками пила...

И часу, видно, не прошло,

Как вылакала все вино.

– Георгием святым клянусь, —

Вскричала Мапроклип, – боюсь,

Что глотка ссохлась от напитка, —

Ведь это же не жизнь, а пытка!

Налейте сладкого мне снова!
Продам последнюю корову

И выпью цельный я горшок!

Наступила полночь, Марг, Марион и цирюльница все еще сидели в таверне и, перепробовав все вина от арбуа до сен-мелиона, велели подать себе еще вафель, очищенного миндаля, груш, пряностей и орехов. Тут Марг предложила пойти поплясать на площади. Но хозяин таверны потребовал, чтобы они оставили в залог всю свою одежду, иначе он их, мол, не выпустит; дамы не стали перечить и, будучи сильно навеселе, охотно сбросили с себя платья и шубки, юбчонки, рубашки, пояса и кошели.
Голые, как в день своего появления на свет божий, выскочили они январской ночью на площадь, голося как оглашенные: «О как люблю я вирели«, спотыкаясь на ходу, шатаясь, натыкаясь друг на друга, цепляясь за стены, хватаясь друг за дружку, пока наконец, мертвецки пьяные, не рухнули на кучу нечистот.

Занялся день, захлопали в домах двери. Наших дам обнаружили всех в грязи, в крови и неподвижных, как «дерьмо на полпути». Бросились за мужьями, а те, решив, что жен их поубивали, отнесли их на кладбище Невинных душ и бросили в общую яму.
Лежат втроем все друг на дружке,

Вино течет из них, как с кружки,

И изо рта и прочих мест.

Проснулись они от богатырского своего сна только на следующую ночь среди разлагающихся трупов, засыпанные землей, но еще не окончательно протрезвившиеся, и начали они вопить на весь темный ледяной погост.

Где ты, Друэн, вскричали тетки,

Подай соленой нам селедки.

Нет, дай, Друэн, нам и вина,

Чтоб не шумела голова.

Да поскорей закрой окно!

Абеляр и Элоиза. Иллюстрация из книги Гильома де Лорриса и Жана де Мена «Роман о Розе». Около 1370 года.

В 1130-х годах философ Петр Абеляр написал «Историю моих бедствий» — рассказ о любовной драме, которая произошла за двадцать лет до того между ним и его ученицей Элоизой, привела к его оскоплению и разрушила его карьеру. Прочитав этот текст, Элоиза — в 1130-е годы уже настоятельница женского монастыря в Параклете — написала ему письмо, после которого между ними завязалась переписка, несколько писем из которой дошли до нас в копиях.

В средние века к судебным чиновникам, признанным виновными в превышении должностных полномочий (обычно это вынесение несправедливого приговора, по которому человек был повешен), применяли публичное покаяние.

«В этом случае чиновник должен был лично, в окружении толпы, голым (как сообщают нам судебные документы, но не в том смысле, который вкладываем в это слово мы, а, скажем, босым, без пояса, без верхней одежды, в нательной рубахе или в подштанниках) дойти пешком до виселицы, где висел труп его жертвы, снять этот труп с виселицы, поцеловать его в губы, обнять и на руках отнести в церковь, где присутствовать при отпевании и затем при похоронах этой невинно осужденной жертвы. Если труп был уже в состоянии полного разложения, допускалось изготовление манекена, с которым и производились все последующие манипуляции».


Любовники приговаривались бежать по улицам города с привязанной к их гениталиям веревкой.

В 1508 году Томмазо Ингирами (1470–1516), ученый клирик, служивший при папском дворе, едучи верхом сквозь арку Тита на Римский форум, столкнулся с тяжелой повозкой, которая перевозила зерно. Он не удержался в седле и чуть не погиб, попав под колеса. Чтобы возблагодарить небеса за спасение, он зака­зал вотивную табличку с изображением случившегося и двумя надписями. Внизу на развернутом свитке, надорванном в двух местах выведено: «T[оммазо] Федр, от та­кой опасности спасшийся» («T. Phaedrus tanto periculo ereptus»). А на табличке в золотой раме, будто свисающей с небес, золотом начертано: «Иисусу Христу Спасителю».

Ингирами был ученым-гуманистом и оратором. Время от времени он выполнял дипломатические поручения римских понтификов. Еще в 1486 году он сыграл критскую принцессу Федру в одноименной трагедии Сенеки, которую ставили во дворце кардинала Рафаэля Риарио, и приобрел прозвище Федра (или, на мужской манер, Федр, Phaedrus).

В отличие от большинства вотивных свидетельств такого рода, эта табличка, предназначавшаяся для базилики Сан-Джованни-ин-Латерано, была выпол­нена умелым мастером: считается, что он принадлежал к кругу Рафаэля. На картинках, которые заказывали простые верующие, их черты обычно обобщены. Здесь же перед нами узнаваемый портрет. Мы видим под колесами повозки тучного мужчину с лысой головой и правым глазом, скошенным кверху. Те же черты запечатлены на известном портрете Ингирами, который около 1510 года написал сам Рафаэль (кроме того, внешность Ингирами известна по знаменитой фреске «Афинская школа», в которой Рафаэль придал его облик греческому философу Эпикуру).

На первом плане запечатлено само событие. Ингирами лежит под колесами, зажав в руке молитвенник или Библию, а друзья помогают ему выбраться. Слева погонщики стараются усмирить быков, а за ними стоит испуганный мул, с которого потерпевший упал на землю. В облачном ореоле с ликами ангелов-путти мастер изобразил Христа и двух апостолов — Петра и Павла. Петр указывает правой рукой вниз, на Ингирами, ходатайствуя за него перед Богом.

Помимо ключевой сцены, мастер изобразил предшествовавшие ей события. Вдали за воротами Ингирами едет в сторону арки. Стремясь реалистично передать на плоскости трехмерное пространство, художники Возрождения порвали со многими условностями, принятыми в средневековой иконографии. Однако один прием они не отвергли, а, наоборот, усовершенствовали. Неско­лько эпизодов одной истории, несколько временных пластов часто соединены в одном пространстве. Средневековые художники помещали их бок о бок, мало заботясь о композиционном правдоподобии, или отделяли условными барье­рами — деревьями или стенами. Ренессансные мастера стали вписывать такие сцены в трехмерный пейзаж, улицы или здания. На переднем плане — основное событие, на заднем — прошлое или будущее, события-дополнения и коммента­рии. Забота о перспективе, пропорциях и реалистич­ности изображаемых героев, предметов и пейзажей не всегда требовала единства времени, привыч­ного для живописи последних столетий.

Вотивная табличка Томмазо Ингирами. Картина круга Рафаэля. Около 1508 года

В Средние века очень долго жил принцип талиона, заимствованный еще из римского права: за преступление назначалось наказание, максимально воспроизводящее само преступление. Если человек совершал воровство, ему отрубали руку. То же могли сделать с убийцей. Если человек был фальшивомонетчиком, его заживо варили в котле, имитируя расплавленный металл, из которого этот человек отливал монеты. Если человек богохульствовал или оскорблял кого-то, то ему могли отрезать язык.

Средневековое правосудие знало самые разные варианты наказаний за преступления. Какие-то из этих наказаний были заимствованы из Античности, из Рима и даже из Греции. Какие-то явились продуктом средневековой культуры. Но одно оставалось абсолютно неизменным: всю систему наказаний в этот период отличала исключительная зрелищность, которая во многом сохранилась и позднее, уже в Новое и даже в Новейшее время.

А вы уже готовы к надвигающемуся рождеству?

Пандемия, которую окрестили «Черной смер­тью», началась в 1330-х годах в Китае. По Великому шелковому пути бациллы попали в генуэзский порт Кафа в Крыму, а оттуда с торговыми судами в 1347 году достигли Сицилии.
Вспыхнув на юге Италии, чума в 1348–1352 годах пронеслась по всей Европе, вплоть до Англии, Скандинавии и Руси. По оценкам историков, она выко­сила до трети европейцев. Где-то доля жертв была сильно меньше, а какие-то местности и города просто обезлюдели. Население Англии, вероятно, сократилось вдвое, и ему потребовалось 250 лет, чтобы вернуться к уровню 1348 года. По разным подсчетам, число жертв в масштабах мира
сос­тав­ля­ло от 50 до 200 миллионов человек.
Купец и летописец Флоренции Джованни Виллани в «Новой хронике», дойдя до собст­венных дней, стал описывать страш­ный мор, недавно обрушив­шийся на город. Не зная, когда тот закончится, он оставил в рукописи прочерк: «Чума продлилась до…» Однако дату так и не прос­та­вил. Чума скоси­ла Виллани вместе с десятками тысяч других флорентийцев.

Что значит слово «инквизиция» и кто его придумал?
Это латинское слово inquisitio, которое означает «расследование», «розыск», «сыск». Инквизиция известна как церковный институт, но первоначально это понятие обозначало тип уголовного процесса. В отличие от обвинения и доноса, когда дело заводилось в результате, соответ­ственно, открытого обвинения или тайного доноса, в случае inquisitio суд сам начинал процесс на основании заведомых подозрений и запрашивал у насе­ления подтверждающую информацию.
Но самой мощной, стабильной и известной формой церков­ного inquisitio стал inquisitio hereticae pravitatis, то есть розыск еретической скверны (так, например, называлось руководство для инквизиторов, написанное французским инквизитором Бернаром Ги — тем самым, который фигурирует в «Имени Розы» Умберто Эко).В этом значении инквизицию придумал папа Люций III, который в конце XII века обязал епископов искать еретиков,объезжая свою епархию и расспрашивая достойных доверия местных жителей о подозрительном поведении соседей.

Призвание варягов. Миниатюра из Радзивилловской летописи, XV век.

С научной точки зрения норманнский вопрос был решен в конце XIX века, когда лингвистами, главным среди которых был великий датский ученый Вильгельм Томсен, было обосновано скандинавское происхождение десятков имен и названий, известных из древнерусских источников и византийских, греческих, описаний Руси: слов «русь» и «варяги», имен Рюрик, Олег, Игорь и т. д. Не подлежит никакому сомнению, что на Руси с VIII века присутствовало значительное число скандинавов. Изучение роли скандинавского компонента в формировании древнерусской культуры продолжается и остается одним из важнейших и актуальных вопросов русской истории.