Инициал (буквица) — первая буква книги или главы, которая изображалась крупнее и укра­шеннее остальных. В средневековых рукопи­сях в инициалы часто вписаны фигуры или целые сценки — от поединков между чело­веком и хищными монстрами до эпизодов из библейской истории или житий святых.

На изображении: лист из «Псалтыри королевы Ядвиги» с буквицами в начале главы и стихов, кон. XIV в.

Что такое книжная маргиналия в средневековых манускриптах?

С XIII века книжные поля английских, фламандских, французских, а потом итальянских, немецких и прочих рукописей заполняют акробаты, жонглеры, музыканты, танцоры, шуты, нищие, калеки, звери, гоняющиеся друг за другом, охотники, преследующие дичь, рыцарские турниры, деревенские праздники и прочие профанные сюжеты.

В романском искусстве XII века некоторые из этих сюжетов появлялись в каменном декоре церквей, но на страницах книг их было не встретить, а те, что порой проникали и в рукописи, обитали внутри фигурных инициалов и не высовывались на поля, которые оставались почти пусты.

Теперь же, когда манускрипты стали все чаще изготавливаться не в монастыр­ских стенах, а в городах — в ремесленных мастерских, работающих на заказ, — книжный декор впитал в себя множество тем, которые раньше считались неподобающими для украшения манускриптов либо вообще нигде не изо­бражались.
Здесь, на одном из листов французского часослова, созданного в начале XIV века, под инициалом, в котором волхвы вручают дары младенцу Христу, разворачивается пародийный турнир, где вместо благородных рыцарей друг с другом сражаются обезьяны.

Целибат у священников
Ч.1

С проведением григорианских реформ в XI веке отношение к безбрачию монахов и священников постепенно начало меняться. До этого периода монахам предписывали целибат, но тем, кто служит в миру, вроде приходских священников, его не навязывали. Однако в XI веке папский престол в рамках более общего движения, призванного отделить церковь от мирской жизни (и в то же время получить на нее влияние), попытался установить для священников более высокие стандарты нравственного поведения – включая условие, что они не имеют права жениться. Возник обширный корпус новых текстов о пагубности брака и о важности целомудрия для спасения: они предназначались в первую очередь для священников, но в конечном счете значительно повлияли и на жизнь мирян.

К этому времени уже давно существовали работы в поддержку девственности и целомудрия, созданные для монахов и монахинь, но в этом новом корпусе текстов, предназначенном для священников, особый упор делался на ритуальную чистоту. Большая часть монашеских текстов подчеркивала символическое значения целомудрия для того, чтобы найти путь к Богу. Целомудрие души было важнее, чем целомудрие тела – впрочем, это не значит, что телесная чистота никого не волновала: просто считалось и так очевидным, что она необходима. Альдхельм в VII веке писал:

«Ибо вся добродетельность чистой девственности сохраняется лишь в твердыне свободного разума, а не в тесных оковах плоти; и благотворно она охраняется лишь непреклонным суждением свободной воли, нежели будучи низвергнута в небытие насильственным обращением тела в рабство».

Эти идеи продолжили развивать и в период высокого Средневековья. Монах Гвиберт Ножанский в XII веке создал трактат о девственности, в котором он описывал ее скорее как духовный процесс, нежели состояние телесной чистоты: идея состояла в том, чтобы сместить внимание с плотского к духовному. Это не значило, что физическое целомудрие было неважным. Жития святых описывают, как они сидели в ледяной воде, постились или бросались в заросли терновника, чтобы заглушить плотскую страсть. Средневековые авторы часто обращались к истории святого Бенедикта, который поборол искушение, изранив себя терновником, и другие монахи начали подражать ему. Разумеется, самоконтроль при помощи молитвы был лучше, нежели физические средства борьбы со страстью, но и они тоже были вполне допустимы для соблюдения целибата.

Начиная с XI века в текстах для священников все больше подчеркивалась важность ритуальной чистоты и физической девственности. Священники жили среди сексуально активных людей, и даже если они хранили целибат, как того требовала церковь, они постоянно подвергались искушениям. В различных сатирических жанрах они зачастую представлены бабниками: так, по всей видимости, их воспринимали миряне. Нужно было постоянно напоминать им о необходимости блюсти целомудрие, и для этого было создано множество трактатов, в которых часто фигурирует идея о том, что сексуальная активность приводит к ритуальной нечистоте.

Современное западное общество, которое унаследовало некоторые из этих идей, настолько привыкло ассоциировать сексуальную активность со скверной, что нас совершенно не удивляет такая резкая ее критика со стороны церкви. Тем не менее, история могла бы пойти и по иному пути. Во времена раннего христианства церковь подчеркивала и другие проступки, которые могли повлиять на ритуальную чистоту духовенства – например, кровопролитие или прикосновение к мертвому телу – однако никто не обрушивался с такой критикой на священников, которые все же нарушали эти запреты. Только торговля церковными должностями (симония) вызывала почти такой же гнев. Разумеется, безбрачия от священников требовали не только ради ритуальной чистоты или чтобы продемонстрировать их превосходство над мирянами; важнее всего было не допустить попадания церковного имущества в руки семей священников. Тем не менее, это достигалось в первую очередь за счет нападок на сексуальную активность священников.

Целибат у священников
Ч.2

Перелом в представлениях о чистоте священников произошел в XI веке. В этот период Западная церковь проводила реформы, направленные на поддержание высочайших стандартов поведения духовенства в самых разных жизненных сферах (например, запрет симонии, то есть покупки церковных должностей). Отчасти это движение было связано с борьбой за инвеституру, когда папский престол (главным образом Григорий VII, Папа Римский в 1073–1085 гг.) и светские власти (особенно императоры Священной Римской империи) оспаривали друг у друга право назначать прелатов и инвестировать их символами духовного звания. Церковь наставала на своей независимости от светских государств и на верховенстве своей власти, а для этого ей нужно было доказать, что члены духовенства были лучше и чище мирян. В частности из-за того, что на учение церкви по этому вопросу сильно повлияли монахи, безбрачие стало важным отличием священников от мирян.

Григорианские реформы конца XI века строго разграничили мирян и духовных лиц – в первую очередь в отношении их сексуальной активности. Не одни только клирики не состояли в браке и по идее не должны были иметь сексуальных контактов, но только для них безбрачие считалось пожизненным. Как бы церковь ни поощряла у мирян целомудрие вне брака (и даже в супружеской паре, как мы увидим в разговоре о целомудренном браке), только для духовных лиц оно было истинным призванием. Этим немногим избранным целомудрие было необходимо, чтобы выделить их особый духовный статус, подчеркнутый важностью Евхаристии – таинства, которое могли проводить только священники. Заявив о том, что сексуальная активность оскверняет человека, церковь могла поднять своих священнослужителей на более высокий нравственный уровень: в частности, епископы считались женихами церкви. Это позволяло церкви обосновать ряд привилегий для духовенства – например, освобождение от уплаты налогов и от королевского правосудия. Такое различие между духовенством и мирянами было невероятно важным как в практическом, так и в символическом смысле.

Осуждение брака для священнослужителей возымело свои плоды. Первый Латеранский собор в 1123 году запретил такие браки и потребовал, чтобы женатые священники разошлись со своими супругами. Второй Латеранский собор в 1139 году зашел еще дальше и объявил такие браки недействительными: таким образом, технически статуса жены священника (или любого клирика выше должности субдиакона) больше не существовало, поскольку такая женщина автоматически становилась наложницей. Но хотя реформаторы яростно критиковали невоздержанность священников на протяжении всего Средневековья, граница между клириками и мирянами начиная с XIII века начала размываться. Клириков не считали иным видом мужчин, и хотя все признавали, что жениться они не имели права, к позднему Средневековью сексуальная активность священников считалась вполне нормальной: и соседи, и церковные власти закрывали на это глаза. В пример можно привести священника Ришара Лука, жившего в конце XV века в Париже: со своей наложницей Антуанеттой он прожил восемнадцать лет, и за все это время на них ни разу не донесли в местный суд. Внимание прокурора в итоге привлекло то, что кто-то из прихожан застукал Ришара в конюшне с женой местного портного, отчего Антуанетта крайне огорчилась и устроила ему при свидетелях скандал с криками: «Я, значит, для тебя недостаточно хороша?!». По-видимому, наличие у священника наложницы в течение всего этого времени не оскорбляло его соседей так, как адюльтер, а сама наложница считала себя вправе рассчитывать на верность со стороны партнера.

В конечном счете Ришара Лука, как и сотни или тысячи других священников по всей Европе, судили за сожительство с женщиной (итоговое постановление суда до нас не дошло). В повседневной жизни на такое сожительство могли смотреть снисходительно, но это не отменяет того, что в тот период по-прежнему действовала церковная доктрина, согласно которой священники были безбрачными, а их супруги были обречены на судебное преследование и нищету.

В Римской империи мужчины из высших слоев общества часто вступали в длительные отношения с женщинами более низкого социального статуса, которых называли конкубинами, и рожденные в таких отношениях дети не признавались законными: у Аврелия Августина – до того, как он стал святым – была конкубина. Французские короли династии Меровингов в период раннего Средневековья практиковали полигинию (несколько долгосрочных сексуальных взаимоотношений), хотя церковь не все эти отношения признавала законными. Кроме отношений, заключенных по договору между семьями и подразумевавших передачу земли или иной собственности, существовали также и отношения, основанные на похищении женщины, или же заключенные по ее согласию, а не по согласию ее семьи.

Источники раннего Средневековья описывают нам систему, где у одного мужчины с высоким социальным статусом есть несколько сексуальных партнерш: при этом одну женщину называют законной супругой, но другую (или других) называют наложницей (наложницами), и у нее (у них) есть определенные привилегии и статус. Позднее сложилась иная ситуация, когда церковь пыталась лишить всех конкубин какого-либо правового статуса; впрочем, и в более ранний период ситуация была иной, и отличие жены от наложницы было не таким ярким. Некоторые исследователи выделяют в ранней средневековой Европе «фриделе» (Friedelehe), или квази-брак, который женщина заключала сама, без участия семьи и без передачи имущества, которая обычно сопровождала традиционный брак. Но хотя статус такой женщины был выше статуса наложницы, она не была защищена так, как законная супруга: ее муж мог расторгнуть брак в одностороннем порядке и выплатить намного меньшую компенсацию, чем в случае развода с законной супругой. Социальный статус такой женщины, вероятно, был ниже, чем у ее партнера (исключением были дочери Карла Великого, которых он не хотел выдавать замуж). Хотя некоторые историки романтизировали фриделе, описывая их как отношения по любви, мужу они были очевидно выгоднее, нежели жене.

К периоду высокого Средневековья церковь установила контроль над порядком заключения браков между христианами, а также дала браку определение. В то время как миряне – в первую очередь аристократы – рассматривали брак как способ породнить две семьи и завести детей, церковь также понимала его как создание духовных взаимоотношений, установленное Христом таинство и призвание. В период раннего Средневековья церковники просили – хотя официально этого не требовалось – чтобы браки сопровождались благословением священника. В Талмуде можно найти благословения, которые следует произносить по случаю бракосочетания; отчасти это отражение более древней традиции, которая, возможно, также повлияла на христианскую практику.

К XII веку церковь успешно навязала христианам свой взгляд на брак, так что теперь стало принципиально важным, был ли потенциальный наследник рожден в союзе, благословленном церковью, или нет – что раньше не имело значения. Мужчина мог иметь внебрачных детей, но наследовать ему они не могли. В результате наложницы стали резко отличаться от жен: только жены могли считаться добродетельными, но при этом подчеркивалась их роль как сосудов для деторождения. К XII веку церковь также успешно контролировала вопрос о том, какие браки были допустимы. Начиная с IX века церковь считала инцестуальным любой брак между родственниками вплоть до седьмой степени родства, причем этот запрет работал как по родству (для кровных родственников), так и по свойству (для родственников через брак). Правило насчет седьмой степени родства может показаться чересчур формальным, но его важно объяснить, поскольку оно управляло чрезвычайно важным для жизни людей решением – выбором брачного партнера. Оно казалось формальным и средневековым людям, которые не всегда были уверены (или по крайней мере утверждали, что не уверены), имеет ли законную силу брак с дальним родственником.

Видео демонстрация процесса изъятия стрелы из лица английского короля Генриха V

Генрих был ранен 21 июля 1403 года. Будучи раненым в лицо стрелой, пущенной чеширским лучником, он повёл своих людей по склону, ввязавшись в рукопашную схватку.

Полученная Генрихом рана чуть было не оказалась смертельной: при попытке вытащить стрелу медики обнаружили, что её наконечник остался глубоко внутри, расщепив кость. Генриху грозила смерть от заражения крови. Однако королевскому врачу Джону Брэдмору удалось спасти ему жизнь: он придумал специальное приспособление, вводя которое в рану, раздвигал его кончик, чтоб захватить наконечник и вытащить его наружу. Операция длилась несколько часов, и во время неё наконечник почти протолкнули сквозь носовую полость, в то время как оперируемый все время находился в сознании, испытывая невыносимую боль и проявляя чудеса самообладания. Благодаря успешному извлечению наконечника и незамедлительному дезинфицированию раны при помощи меда Генрих выжил и полностью выздоровел. Чтобы рана не загноилась, Брэдмор залил рану белым вином, которое имело сильный, хотя и недолгий антисептический эффект. Чтобы гарантировать заживление раны, доктор поместил в рану тампоны из льняной ткани, пропитанные сваренной им мазью на основе мёда. Через день он удалил верхнюю часть тампонов, позволив ране закрыться. Через 20 дней Брэдмор применил другое снадобье — Unguentum Fuscum. Оно представляло собой комплекс из более чем 20 трав, воска, масла и некоторых смол, но точный рецепт автор трактата не сообщает. Это лекарство, вероятно, имело прогревающий эффект. Лечение принесло результат: принц выжил, а рана затянулась, хотя и остался шрам.

Записки о Средневековье

Все люди средневековья в целом и эпохи феодализма в частности жили под знаком мести. Месть вменялась оскорбленному как священный долг. Ее не отменяла даже смерть оскорбленного. Богатый флорентиец Велуто ди Буонкристиано, принадлежавший по рождению к той буржуазии, чья независимость но отношению к государству позволяла ей долго оставаться верной традициям, в 1310 году был смертельно ранен своим врагом и написал завещание. В этот документ, который в равной мере был плодом набожности и мудрой распорядительности, обеспечивая благочестивой щедростью спасение души, завещатель нимало не колеблясь вписал долю мстителя, буде таковой отыщется.

Возможности одного человека были в те времена очень ограниченными. А если нужно было искупить чью-нибудь смерть? Тогда в мщение включалась вся родственная группа и возникала «faide», это древнее германское слово было распространено по всей Европе и означало оно «месть родственников», как пишет немецкий специалист канонического права. И не было морального обязательства священнее, чем это.

В конце XII века во Фландрии жила благородная дама, чей муж и двое сыновей были убиты врагами, и с этой поры все окрестные земли жили под знаком ее вендетты. Святой человек, Арнул, епископ суассонский, приехал к вдове с намерением уговорить ее примириться. Но она, не желая его слушать, не опустила подъемный мост. Во Фризии к мести взывал сам покойник, он иссыхал подвешенный в доме до того дня, когда родня, наконец отомстив, не получала права его похоронить. Почему во Франции в последние десятилетия XIII века мудрый Бомануар, слуга короля и страж порядка, считает необходимым умение считаться родством? Потому, объясняет он, что, ведя свою личную войну, можно прибегнуть к «помощи друзей».

Весь род объединялся обычно под командой «ведущего войну» и вооружался, с тем чтобы наказать убийцу или смыть оскорбление, нанесенное одному из своих. Но борьба шла не только против обидчика. Активной солидарности противостояла столь же мощная солидарность пассивная. Во Фризии для того, чтобы убитый мирно уснул наконец в могиле, гибель самого убийцы не была обязательной, достаточно было смерти одного из его родичей. И если у Велуто, завещавшего месть, желанный мститель нашелся, как нам сообщают, двадцать четыре года спустя, то, разумеется, месть пала не на самого убийцу, а на его родственника. Каков был срок осуществления мести, показывает один арест, относительно запоздалый, который произвел Парижский королевский суд. В 1260 году дворянин Людовик Дефе, получивший рану от некоего Тома Узуэ, преследовал своего обидчика по суду. Обвиняемый не отрицал вины. Но в свое оправдание сообщил, что некоторое время тому назад был атакован племянником обиженного. Но что ему можно вменить в вину? Разве он не ждал сорок дней, согласно королевскому указу, прежде чем осуществить свою месть? (Такой срок был предусмотрен для того, чтобы все родственники были уведомлены о грозящей им опасности.) Пусть так, отвечал дворянин, но действия моего племянника меня не касаются. Однако этот аргумент не был принят во внимание. Действие одного человека касалось всего клана. Во всяком случае так решили судьи миролюбивого и набожного Святого Людовика. И вот одно кровопролитие влекло за собой другое, и рожденная часто из пустяковой обиды распря вооружала друг против друга два дома, две семьи. В XI веке недоразумение во время сбора винограда поссорило два благородных бургундских семейства и распря длилась чуть ли не тридцать лет; в первой из схваток одно из семейств потеряло одиннадцать человек.

Хронисты в первую очередь отмечали распри больших дворянских родов; такой была, например, «долгая ненависть» с жесточайшими предательствами, которая разделила семейства Жируа и Тальва в Нормандии XII века. В монотонных повествованиях жонглеров сеньоры улавливали отголоски собственных страстей, разросшихся до размеров эпопеи.

Тайная вечеря. Фрагмент эпистилия темплона; Византия. Греция; XII в.; местонахождение: Греция. Афон. Ватопедский монастырь; Местоположение: Иконостас.

Христос возлежит, а апостолы сидят или даже стоят. Совершенно замечательное пространство стола – модернистам и авангардистам было на чем учиться.

В ранней венецианской истории очень часто перемешиваются, правда и вымысел. В этом читатель может легко убедиться. Если вам случится прочесть на эту тему стандартную английскую монографию, то вы узнаете также, что история дожей предстает в ином свете, нежели раньше. Если поверите, что Венеция изначально была основана как свободный город, не сможете принять теорию о мятеже против византийцев. Согласно общепринятой версии, в 697 году все жители лагуны явились в Эраклею по призыву патриарха Градо. Он сказал, что их внутренние распри угрожают будущему страны, и предложил венецианцам избрать единого правителя вместо двенадцати трибунов. Выбор пал на некого Паолуччио Анафесто, который вскоре после этого заключил мирный договор с королем Ломбардии Лиутпрандом.

История звучит вполне правдоподобно. Но все происходило в века более ранние, чем первые дошедшие до нас документы. Так, самая ранняя история Венеции предположительно написана хронистом дьяконом Иоанном в начале XI столетия. В каждом перечне имен дожей первым, разумеется, стоит Паолуччио. У нас даже есть его портрет. С него начинается долгая портретная галерея на стенах дворца в зале Большого совета (Sala del Maggior Consiglio). К сожалению, он никогда не существовал, дожем, во всяком случае, не был, как не был и венецианцем. И договора с Лиутпрандом не было. Все, что нам известно из подлинных источников, это то, что некий dux Паулиций вместе с главнокомандующим Марчелло отвечал за оборону венецианской границы возле Эраклеи и что этот рубеж позже захватили ломбардцы. Венеция, как мы знаем, была в то время византийской провинцией. Очевидный и единственно верный вывод, который можно извлечь из этого, это то, что таинственный Паулиций был не кем иным, как Павлом, экзархом Равенны, правившим с 723 года и до своей гибели от рук мятежников в 727 году, в том самом году, на который случайно указывает дьякон Иоанн, сообщая о смерти Паулиция. Ему, как второму лицу после императора, недостойно было бы оборонять границу, как и наместнику провинции Марчелло, которого хронисты сделали вторым дожем. Историки Венеции, так же как и ее архитекторы, установили фундамент на болоте.

Венгерский солдат сражается с монгольским воином во время битве на реке Шайо.

Монгольское войско, вторгнувшееся с галицко-волынских земель в Центральную Европу, не превышало 100 тыс. чел., при этом считается, что в Польшу во главе с Байдаром двинулось 70 тыс. чел., а основные силы разделились на три группы и были двинуты против Венгрии.

Венгерско-хорватское войско 6 дней преследовало монгольский передовой отряд, на седьмой день вечером остановилось в долине Мохи перед рекой Шайо.

Ночью основные силы монгольского войска во главе с Субэдэем переправились через реку на левом фланге, обойдя венгерский лагерь с юга, другая часть монголов (Батый, Шибан) захватила мост через реку, оттеснив венгерский охранительный отряд. Утром монголы начали обстрел расположенного в долине венгерского лагеря с окружающих холмов из луков и камнемётных машин, затем ворвались в лагерь. Монголы не замкнули кольцо окружения. Венгерское войско обратилось в бегство, монголы постепенно уничтожали его в ходе преследования на протяжении 6 дней и на плечах бегущих ворвались в Пешт.

Гибель войска сделала венгерские земли беззащитными перед лицом завоевателей. Корпус Кадана от Пешта прошёл к Адриатическому морю, разорив Хорватию и Далмацию.

Бела IV бежал под защиту австрийского герцога Фридриха II, отдав ему за помощь против монголов казну и три венгерских комитата. Корпус Батыя, соединившись с пришедшим из Польши после победы при Легнице корпусом Байдара, не рискнул столкнуться с соединёнными силами Чехии, Австрии и Каринтии.

Арабские и африканские солдаты, погружают пленных греков на корабли после осады Фессалоник 904 года.

В 904 г. Фессалоники были крупным городом Византийской империи, уступая в размере лишь столичному Константинополю. Разграбление Фессалоники в 904 году флотом Аббасидского халифата было одним из самых страшных бедствий, постигших Византию во время правления Льва VI и в X в. Мусульманский флот из 54 кораблей под предводительством недавно принявшего ислам ренегата Льва Триполийского отплыл из Сирии, первоначальной целью имея Константинополь. Мусульман удержали от нападения на Константинополь, и вместо этого они повернули к Фессалонике, что совершенно удивило византийцев, чей флот не смог вовремя отреагировать. Старая традиция, рассказанная Иоанном, гласит, что часть обращённая к морю городской стены была низкой и совершенно не приспособленной для отражения любой военной угрозы. С этой стороны город в течение многих лет был совершенно не окружен стенами, и только когда персидский царь Ксеркс воевал в Греции, тогдашний правитель города спешно возвёл там импровизированное укрепление. С тех пор и до времени разграбления города мусульманами это укрепление оставалось неизменным, поскольку никогда не предполагалось, что кому-либо придёт в голову нанести ущерб с этой стороны...

Когда сообщение императора о будущем нападении мусульман дошла до жителей Фессалоники, город охватила паника. Посланника императора протоспафарий Петронас посоветовал им не сосредотачивать свои усилия на ремонте стен. Согласно Иоанну Каминиату, тот разработал альтернативную стратегию: зная, что ремонт стен не поможет из-за недостатка времени, Петронас спроектировал подводное ограждение, которое защитило бы город, не подпуская корабли к стенам. Однако, прежде чем ограда была завершена, прибыл ещё один посланник императора, чтобы взять на себя ответственность за благополучие города и ускорить отзыв Петронаса. Это был Лео Хитцилакес, назначенный стратегом региона и ответственный за военные операции. Он решил временно приостановить работы по подводному ограждению и завершить возведение стены. Лев VI для замены Хитцилакеса послал стратига Никиту, который должен был взять на себя командование городом. Несмотря на устрашающую репутацию военачальника, он смог лишь незначительно улучшить шансы города на оборону. Мольбы о помощи к окраинам и вассалам в значительной степени игнорировались, а ремонтные работы на стене оказались недостаточными. работы на стене оказались недостаточными. Появившиеся налётчики Аббасидов после продолжавшейся менее четырёх дней осады штурмом взяли обращённые к морю стены, сломили сопротивление горожане и 29 июля взяли город.

Разграбление продолжалось целую неделю, прежде чем арабы вернулись в Левант, освободив 4 тыс. пленных единоверцев и захватив 60 кораблей, получив большое количество добычи и 22 тыс. пленных (в основном молодых людей), и уничтожив 60 византийских кораблей. Аль-Табари сообщает об убийстве 5 тыс. византийцев и о том, что каждый арабский воин получил 1 тыс. динаров добычи. Святой Илия Младший посетил Фессалонику после разграбления и описал город как состоявщий из полнейших страданий. Экспедиция вернулась в Триполи, а пленники были отправлены в Тарс. Большинство пленников, в том числе Иоанн Каминиат, были выкуплены империей и обменены на мусульманских пленников.

Византийский рейд под предводительством генерала Андроника Дуки в районе Германики в конце 904 г. был предпринят, чтобы отомстить за разграбление Фессалоники. Арабы Тарса потерпели поражение, и произошёл обмен пленными.

К XIII веку нормы церковного права касательно заключения и расторжения браков устоялись окончательно и стали общими для всей Европы, поскольку папские постановления стали повсеместно приниматься как нормативные. Тем не менее, эти общие правила на местах реализовывали конкретные региональные синоды, а кроме того, в разных областях различались и механизмы обеспечения реализации законов. Например, согласно нормам церковного права, нельзя было вступать в брак повторно, пока жив первый супруг, но в разных юрисдикциях требовался разный объем доказательств смерти супруга. В разных местах различались и типичные картины судебных разбирательств, которые могли быть связаны с тем, что один партнер (чаще всего женщина) утверждает, что пара состоит в браке, тогда как второй партнер это отрицает; разбирательств (инициированных как мужчинами, так и женщинами), связанных с аннулированием брака, поскольку он изначально не был действителен; а также разбирательств, инициированных представителями церкви, которые хотели привлечь к ответственности людей, заключивших брак неподобающим образом. Однако до реформ XVI века все они укладывались в общую концепцию, согласно которой для заключения законного брака необходимо согласие обеих сторон, даже если брак не был заключен в церкви, или не был благословлен священником, или был заключен без согласия родителей супругов.

Хотя к XI веку церковь успешно навязала христианам моногамию и нерасторжимость браков, эти правила были неприменимы к мусульманам и евреям. Исламское право позволяло мужчинам жениться на четырех женщинах и разводиться с женами; однако с развитием права развод в одностороннем порядке в Мамлюкском султанате встречался все реже по финансовым причинам. Талмуд также позволял евреям жениться на нескольких женах и разводиться с ними. Для евреев, живших под мусульманской властью, эти правила продолжали действовать, хотя двоеженство, судя по сохранившимся документам Каирской генизы (огромного архива различных списанных документов), встречалось нечасто. Хотя евреи сохраняли право разводиться с женами, начиная с XI века в Испании за развод без веской причины накладывался штраф. Иногда муж в ктубе (брачном контракте) обещал супруге не жениться на другой женщине. Впрочем, в западной Европе постановления, которые приписываются Гершому Меор ха-Гола (XI век), запрещали полигамию и развод без согласия жены. Запрет на полигамию, очевидно, не должен был применяться в тех случаях, где пара за десять лет брака на смогла зачать ребенка (поскольку муж должен был подчиняться заповеди «плодитесь и размножайтесь») или где мужчина был вынужден жениться на бездетной вдове своего брата (левират). Независимо от того, действительно ли постановление против многоженства было выпущено Гершомом и отражало ли оно существующую практику или было нововведением, вполне вероятно, что на него повлияла христианская культура, в рамках которой жили ашкеназы. Женщины не имели права разводиться с мужьями; только муж мог дать развод, хотя сообщество могло на него надавить. Юридическая возможность разводиться с женами для мужчин также была ограничена отношением сообщества и экономической поддержкой, обещанной супруге в ее ктубе, которую она получала бы в случае развода (если только развод не произошел по ее вине). В некоторых обстоятельствах раввины могли заставить мужчину дать жене развод – например, у ашкеназов в XIII веке это было возможно, если муж регулярно ходил к проституткам.

Христианские идеи о нерасторжимости брака меньше повлияли на брак в исламе. Мужчины могли одновременно иметь четырех жен, а также дополнительно заводить наложниц, хотя закон запрещал брать больше жен, чем мужчина в состоянии содержать, и на практике полигамию практиковали в первую очередь состоятельные мужчины. Развод для мужчин был возможен в любое время. Некоторые женщины прописывали в брачном контракте право склонить мужа к разводу или право запрещать мужу брать другую жену или наложницу.

Евангелие. Армянский манускрипт, озеро Ван, Западная Армения, 1386 год.

Банкет, данный в Париже в 1378 году королём Франции Карлом V (центр, в голубом одеянии) для короля Германии Карла IV (левее) и его сына Венцеля. У каждого из гостей по два ножа, квадратная коробочка с солью, салфетка, хлеб и тарелка. Миниатюра Жана Фуке, 1455—1460

Учения средневековой церкви и тексты всех жанров в целом сходились во мнении, что мужчина – глава дома, а женщина должна ему подчиняться. Даже протофеминистские авторы вроде Кристины Пизанской (XV век) не оспаривали этот фундаментальный принцип, хотя Кристина утверждала, что женщины могли влиять на мужей: например, госпожа «будет говорить со своим мужем хорошо и мудро, и призовет других мудрецов в случае затруднений, и смиренно будет просить его от лица народа». Но независимо от того, соглашается она с ним или нет, она должна «любить своего мужа и жить с ним в мире» и для этого «она будет смиренна на словах и на деле и будет кланяться; будет повиноваться, не переча мужу, и будет изо всех сил стараться молчать». Если же он дурно с ней обращается, «она должна все это терпеть» или «найти утешение в Боге».

Женщины, не вступившие в брак, тоже проглотили идею о своем подчиненном положении: в текстах средневековых религиозных женщин почти неизменно встречаются заявления вроде «Я, пусть и недостойная женщина…». Таков был обычай, и возможно, это писали не искренне; тем не менее, очевидно, что даже такие женщины, как Хильдегарда Бингенская, ученая и богослов, или Екатерина Сиенская, советница римских пап, знали, что они хотя бы внешне должны подчиняться мужчинам.

Не только учения церкви, но и правовые нормы ставили женщин в подчиненное положение. Законы о наследовании в разных европейских государствах различались, но в некоторых местах женщины не могли владеть землей, а в иных они могли наследовать только если у них не было братьев (и даже в этом случае контроль над землями переходил не к ним, а к их мужьям). Однако во всей Европе женщины, которые смогли добиться политической власти благодаря владению землями, чаще всего были вдовами: Эрменгарда, виконтесса Нарбонна на юге Франции, где у женщин было больше прав наследования, была исключением, пусть и не единственным. В некоторых частях Европы замужние женщины не могли самостоятельно вступать в деловые отношения, если только они не имели статуса femmes soles, который давал замужней женщине такую же экономическую независимость и права в ведении бизнеса, как если бы она была не замужем. Мужья, которые ценили советы и помощь своих жен, могли относиться к ним как к равноправным партнерам в ведении домашнего хозяйства или собственного дела, но закон их к этому не обязывал. В большинстве регионов не было установлено никакой правовой ответственности за избиение жены, коль скоро мужчина не бил жену чрезмерно (что в некоторых местах подразумевало, что бить жену можно как угодно, только не совсем до смерти).

В средневековой литературе можно встретить массу женщин, которые не подчиняются мужьям и пререкаются с ними. В проповедях можно встретить множество exempla о непослушных, сварливых женах. Такие exempla были основаны на расхожих мизогинистских стереотипах и, очевидно, должны были научить женщин вести себя должным образом. Например, одна женщина вечно спорила со своим мужем и не слушалась его. Тогда он поставил на берегу реки стол и предложил ей сесть поближе к столу, но, чтобы позлить его, она отодвинулась дальше от стола и упала в реку. Тогда ее муж побежал вверх по течению, чтобы вытащить ее из воды. Когда его друзья сказали ему, что искать ее нужно ниже по течению, он ответил: «Вы разве не знаете, что моя жена всегда все делает не как нужно, а наоборот? Я считаю, что она поплывет против течения, а не по течению, как все остальные».

Этот рассказ предупреждает: если женщина попадет в неприятности из-за своего непослушания, ей не стоит рассчитывать на помощь.

С другой стороны, в этом жанре также встречаются истории о женах, которые мудрее своих мужей. В одном таком рассказе жена бранит своего пьяного мужа, а он отвечает, что в своем доме будет делать что хочет. Позже он падает в огонь, но она не дает никому его спасти со словами, что она должна позволить ему делать то, что он хочет. Мужчина, разумеется, сгорел заживо.

Домашняя птица на вертеле. Под вертелом узкий неглубокий тазик для сбора сока, используемого в соусах или для поливки жаркого; миниатюра из Декамерона, Фландрия, 1432 год.

В большинстве домовладений приготовление осуществлялось на открытом очаге посреди основной жилой площади для того, чтобы эффективно использовать тепло. Это было наиболее распространённой особенностью даже для богатых домов, где кухня была объединена со столовой. К Позднему Средневековью помещение кухни стало отделяться от основного жилья. Первым шагом было переместить камин к стенам главного зала, а позднее выстроить отдельное здание или крыло, в котором кухня и помещалась, часто отделяемая от главного зала крытой галереей. Таким путём дым, ароматы и суета кухни не тревожили гостей и уменьшалась пожароопасность.

Множество основных вариаций кухонных принадлежностей, включая сковороды, кастрюли, чайники и вафельницы, уже существовали, хотя они часто были слишком дороги для бедных домовладений. Другие инструменты были более приспособлены для готовки на открытом огне, к примеру вертел различных размеров и материала исполнения, годный для разного спектра задач, начиная с того, чтобы проткнуть перепелов и вплоть до протыкания туши целого вола. Были в обиходе даже небольшие кухонные краны с настраиваемыми крючками, чтобы можно было быстро сдвинуть с огня котлы чтобы не дать пище пригореть или жидкости перекипеть. Посуда нередко придерживалась над открытым огнём, или же удерживалась на треногах, под которыми были выложены раскалённые угли. В помощь поварам существовали различные ножи, ложки для помешивания, ковши и тёрки. В богатых домовладениях одними из наиболее распространённых инструментов были ступки и сито-ткань, потому как множество средневековых рецептов требовали тщательно измельчать пищу, протирать, процеживать до или после готовки. Это было основано на вере, внушаемой врачами, что чем лучше измельчена пища, тем эффективнее тело поглотит её. Это также давало возможность для умелых поваров свободно и более тщательно продумывать результаты. Пища с тонкозернистой структурой также ассоциировалась с богатством; к примеру, мука мелкого помола была дорогой, в то время как хлеб простого человека был обычно коричневым и грубым. Фаршировка тушек животных была весьма распространённым явлением, с тушки животного снимали кожицу и наполняли её рубленым мясом со специями а также другими ингредиентами, из этого формировали тушку другого животного или надевали кожицу обратно на тушку, или же фаршировке подвергалась сама тушка, освобождённая от потрохов.

Кухонный штат в аристократических домах и королевском дворе мог исчисляться сотнями людей: пекарями, вафельщиками, соусье (специалистами по готовке соусов и горячих закусок), кладовщиками, мясниками, нарезчиками мяса, мелкими служащими, доярками, официантами и бесчисленными поварятами. Тогда как обычное крестьянское домовладение часто могло обойтись дровами из ближайшего леса, придворные и королевские кухни должны были управляться с логистикой ежедневного обеспечения минимум двух приёмов пищи для нескольких сотен человек.

Сбор перца, французский манускрипт Путешествие Марко Поло, начало XV века.

Специи были среди самых роскошных продуктов доступных в средние века. Наиболее востребован был чёрный перец, корица (и её более дешёвая альтернатива в виде кассии), зира, мускатный орех, имбирь и гвоздика. Все это импортировалось с плантаций в Азии и Африке, что делало их очень дорогими. Перец, например, копили, им торговали и жертвовали на манер золотых слитков. По подсчётам около 1,000 тонн перца и 1,000 тонн других основных специй импортировалось в западную Европу в позднем Средневековье. Стоимость этих товаров равнялась годовым поставкам зерна на 1,5 миллиона человек. Перец считался основной специей, выше всего же ценился шафран не только из-за своего яркого жёлто-красного цвета, но и из-за вкуса, и качеств (по тогдашней теории гуморов, жёлтый цвет означал «жаркий и сухой»). Куркума была дешёвым заменителем шафрана и охотно использовалась для усиления эффектности подачи и соблюдения галеновой теории «гуморов». Например, на одном из пиров, устроенных кардиналом Риарио в июне 1473 года, тот предложил дочери короля Неаполя окрашенный («позолоченный») куркумой хлеб. Среди специй, которые ныне не встречаются либо встречаются редко, можно выделить афрамомум, родственник кардамона, который почти полностью заменил перец в позднем средневековье на севере Франции, перец длинный, мускатный орех, нард, калган и перец кубеба. Сахар, в отличие от современности, считался специей из-за высокой стоимости и гуморальных свойств. В некоторых блюдах использовался только один тип специй, однако чаще встречалась комбинация разных. Даже если в блюде доминировала одна специя, её стремились смешать с другой для нового вкуса, например петрушку с гвоздикой или перец с имбирём.

Основная зелень, такая как шалфей, горчица, петрушка, выращивалась и применялась при приготовлении пищи по всей Европе, как и тмин, мята, укроп и фенхель. Большая часть этих растений выращивалась в садах и была дешёвой альтернативой экзотическим специям и пряностям. Горчица употреблялась с мясными продуктами и упоминается Хильдегардой Бергенской (1098—1179) как пища «бедного люда». Несмотря на то, что местные травы были менее престижны, чем привозные специи, они всё же использовались в высокой кухне, однако были менее заметны, чем сейчас, либо добавлялись просто ради композиции блюда. Анис использовался в блюдах из рыбы и курицы, а его семена, покрытые сверху сахаром, играли роль конфет.

Сохранившиеся средневековые рецепты часто призывают пользоваться такими добавками к блюду, как кислые, терпкие жидкости. Вино, вержус (сок незрелого винограда или фруктов), уксус и сок разных фруктов, особенно с терпким вкусом, — это почти универсальная и отличительная черта кухни позднего Средневековья. В комбинации с подсластителями и специями они создавали своеобразный «острый, фруктовый» вкус. Относительно часто в дополнение к этим ингредиентам использовался сладкий миндаль: целым, нечищеным и чищеным, дроблёным, молотым, но в основном он перерабатывался в миндальное молоко. Этот «немолочный-молочный» продукт — вероятно, один из самых распространённых ингредиентов кухни аристократии позднего Средневековья. Он соединял в себе аромат специй и кислых жидкостей с мягким вкусом и кремовой текстурой.

Соль повсеместно встречалась и была незаменима в средневековой кухне. Засолка и сушка были самыми распространёнными формами хранения пищи, а следовательно, рыба и мясо были часто засоленными. Множество средневековых рецептов предостерегало от пересола, их авторы советовали замачивать некоторые виды продуктов в воде, чтобы избавиться от излишков соли. Соль присутствовала во всех сложных и дорогих блюдах. Чем богаче был хозяин и чем известней гость, тем выше было качество сосудов для хранения и качество и цена соли в них. Богатые гости сидели «выше соли», тогда как прочие «ниже соли», солонки делались из олова, драгоценных металлов и других редких материалов, часто причудливо украшались. Ранг закусочной также определялся тем, сколь измельчённой и белой была соль.

Современная реконструкция колонны Юстиниана, по Корнелиусу Гурлитту, 1912 год. Утверждают, что настоящая колонна возвышалась на 70 м и была видна с моря

В 543 г. в Константинополе возвышалась громадная колонна, на ней была установлена бронзовая статуя облаченного, как Ахилл, Юстиниана верхом на коне – взор его был устремлен на восток, в Персию. Своей высотой эта колонна достигала купола Айя-Софии. Колонна стояла здесь до 1493 г., сначала пережив захват города османами.

Геродот, наблюдавший за возникновением первых греческих поселений, в том числе и Византия, назвал цивилизацию вообще to hellinikon – эллинским, греческим творением. Теперь же в Константинополе могли подправить такое представление Геродота о цивилизации – город с генетическими корнями Греции и Ближнего Востока, с прочными скелетами и мышцами римлян, покрытый кожей христианства.

Феодора с Юстинианом в раздумьях бродили по блистательному выраставшему вокруг городу: парадной площади, Августейону, мимо сената, овального форума Константина, окруженного колоссальной колоннадой, ипподрома длиной 427 метров и шириной 122 метра (во время строительных работ до сих пор натыкаются на его каменные скамьи – например, недавно, когда в садах Голубой мечети устанавливали дополнительные уборные), мимо выстроенных повсюду новых церквей, монастырей, приютов, новых резервуаров. И они понимали, что Рим не пал – он просто переместился на 1374 километра к востоку. Это – христианский Рим, и властвует в нем верховный цезарь, возвращающийся к восточным корням Христа.