Разнообразие населения средневекового Парижа

В реестре тальи за 1292 год встречаются самые неожиданные имена. Возьмем наугад любую улицу, например, Железную: те, кто здесь жил и попал на учет, прибыли из самых разных краев, из Англии и Германии, Фландрии и Бургундии, Нормандии и Пикардии, Бретани и Лотарингии; они носили соответствующие имена, а порой для большей определенности добавляли к имени название города, откуда были родом, особенно если эти города тяготели к Парижу: Руан, Карантан, Этрепаньи, Мант, Вернон, Даммартен-ан-Гоэль, Гонесс, Монди-дье, Mo, Ланьи, Суассон, Корбей, Шартр, Мелён; разве что ломбардцы и южане не жили на Железной улице. Можно представить, к чему приводило такое скопление в одном месте уроженцев разных стран и провинций и какая возникала смесь нравов и языков, не говоря уже о многообразии физических и душевных особенностей обитателей улицы, о котором свидетельствуют прозвища, приведенные в той же описи: Амелина Причесанная (Ла Бьенпене), Перретта Смуглянка (Ла Морель), Изабо Лакомка (Ла Гурбод), Пьер Смешливый (Л'Анвуазье), Никола Открой-Глаз (Увр-Лей), Жан Который-пьет (Ки-Пи), Жан Которому-на-все-плевать (Ки-де-рьен-не-с'эсмуа), Ален Который-не-врет (Ки-не-ман).

Измерение времени в средние века

В городе, как и в деревне, жизнь человека определяло движение солнца, в любое время года, изо дня в день указывавшего, когда пора работать, когда — спать и когда — развлекаться. Именно в зависимости от положения светила день делился на определенные части. Но солнце капризно, на небе его видно не всегда и оно часто игнорирует свою миссию: ночью его нет, в пасмурные дни его нет. Поэтому людям приходилось измерять время и определять час суток при помощи средств, способных заменять светило-диспетчер в его отсутствие. Делали они это со всей точностью, на какую были способны, однако все-таки в ту эпоху всевозможные расписания не навязывали людям столь строгие и жесткие рамки, как сегодня: час и минута еще не обрели столь деспотичной власти.

Так кто решал, например, для монахов в монастыре, что настала заутреня? И при помощи чего он делал такой вывод?

У него могли быть часы. Однако с тех далеких времен, когда Харун ар-Рашид подарил Карлу Великому один из таких механизмов, восхитивший европейцев, производство и использование их так и не стали обыденным делом. Хорошо известно, что у Филиппа Красивого имелись часы из чистого серебра, в которых только противовесы были заполнены свинцом, но непохоже, чтобы его дед, Людовик Святой, имел обыкновение пользоваться часами, потому что, даже удаляясь к себе в покои для благочестивых чтений, время занятий он измерял по длительности горения трехфутовой свечи.

В «Распорядке монастыря Сито» (Usages de l'Ordre de Cîteau), который датируется 1120 годом, также говорится, что ризничий обязан иметь часы, чтобы они звонили к заутрене. Но непохоже, чтобы часы были во всех монастырях. Монах, в обязанность которого входило отмечать и объявлять время, рассчитывал его по движению звезд. В пасмурную погоду ему приходилось прибегать к другим не очень точным средствам. Тогда он отсчитывал часы по числу произнесенных псалмов или прочитанных страниц, или по количеству воска либо масла, сгоревшего в свече или в лампе. Пользовался он и тем же приемом, который применял Людовик Святой; прием этот был очень распространенным — до такой степени, что существовал обычай делить ночь на свечи: три свечи означали целую ночь.

Когда этот распорядитель времени, столь произвольно повелевавший им, как это может делать только хозяин, принимал свое верное или неверное решение, звонили колокола, извещая верующих, а также монахов или клириков, что настал один из важных часов суток, а именно: заутреня (полночь), хвалитны (три часа), первый канонический час, или прима (шесть часов), третий час, или терция (девять часов), шестой час, или секста (полдень), девятый час, или нона (пятнадцать часов), вечерня (восемнадцать часов) или повечерие (двадцать один час).

Миниатюра Wound Man / "Человек в ранах" из Апокалипсиса с "Искусством умирать" ("Ars Moriendi") первой трети 15 века / Иллюстрация из манускрипта WMS 49, Германия, около 1420-1430 годов.

Знаменитое изображение Wound Man / Раненый человек повторялся много раз в разных видах. Рисунок, как правило, сопровождался разъяснительным текстом. Например, объясняется, что если стрела прошла насквозь - это лучше, так как ее легко удалить, а если застряла, то ее извлечение неизбежно приведет к разрыву мышц.

Иллюстрация из Часослова герцога Беррийского 15 века, отображающая связь знаков Зодиака с Гиппократовыми темпераментами в соответствии с «горячестью-холодностью» и «влажностью-сухостью» зодиакальных созвездий.

В средние века врачевание и астрология были тесно связаны. Медики часто перед постановкой диагноза сверялись с астрологическими альманахами или календарями, содержащими звездные карты. Многие из этих альманахов включают картинки, призванные помочь в разъяснении сложных идей пациентам.

Древние астрологические труды были переведены с арабского на латынь в 12 и 13 веках. Вскоре они стали частью ежедневной врачебной практики в Европе. Медики комбинировали галеновскую медицину с тщательным изучением звезд. Гален - великий греческий врач и физиолог, живший примерно в 129-216 г.г. н.э.. Он систематизировал античные знания в учение, являвшееся основой медицины вплоть до окончания средневековья. К концу 1500-х годов, врачи по всей Европе по закону были обязаны рассчитать благоприятные фазы Луны для проведения сложных медицинских процедур, таких как хирургическая операция или кровопускание.

Император Юстиниан I на монете (1/2 фоллис)

После падения Рима международным признанием долго пользовались византийские деньги. Александрийский купец Козьма Индикоплов много путешествовал и доехал до острова Шри-Ланка. Местный царь восхищался тем, как хороша золотая византийская монета по сравнению с серебряной персид­ской. Византийскую монету, писал купец, принимают по всему миру, и ни у одного другого народа нет такой ценной вещи.

Византийские деньги ценили довольно долго, но со временем и они потеряли свою привлекатель­ность. Отчасти потому, что сами императоры начали пор­тить монету, то есть разбавлять золото серебром и медью, а отчасти потому, что это делали периферийные монетные дворы, например на Сицилии.

Византийская империя накануне Первого крестового похода

Византийская империя должна была постоянно бороться против многих врагов — сдерживать продвижение по Малой Азии турок-сельджуков, набеги печенегов и половцев. Для этого ей нужно было где-то рекрутировать новых воинов для своей армии. Их она часто вербовала из западных рыцарей, прежде всего воинственных норманнов — потомков викингов, избравших своим покровителем архангела Михаила, вождя небесного войска. Искатели счастья на чужбине, норманны с одинаковым рвением служили то папе, то византийскому императору, но очень скоро стали проводить собственную политику и вытеснили византийцев из Южной Италии. После битвы при Манцикерте 1071 г., в которой турки-сельджуки нанесли серьезное поражение Византии, ей пришлось пойти на значительные территориальные уступки. К тому же она была вынуждена обороняться от правивших в Южной Италии норманнских князей, вчерашних наемников империи, которые отныне представляли для нее угрозу. В этих условиях Алексей I искал союзника в папе римском и надеялся на помощь западных рыцарей в борьбе против своих врагов. Согласно западным хронистам, византийский император якобы писал, сгущая краски, о бесчинствах турок в Византии и притеснениях христианских пилигримов, графу Фландрии Роберту I, который в 1090 г. совершил паломничество в Святую Землю и, возвращаясь из Иерусалима, остановился в Константинополе, пообещав Алексею прислать 500 наемников.

Византия отнюдь не призывала к крестовому походу, императора интересовала только военная поддержка Империи со стороны Запада. Война византийского государства с турками имела оборонительный характер, она не принимала форму религиозной войны. Никто из восточных христиан не требовал их освободить, паломники тоже не притеснялись турками-сельджуками. Но плохо информированные латиняне почти буквально воспринимали рассказы византийцев и западных путешественников о притеснениях христиан, и в сознании папы под воздействием просьб Византии о наемниках зародилась идея о совершенно новой вооруженной экспедиции на Восток западных рыцарей, которая, по его словам, была бы службой ради Христа, защитой христианской веры и христиан.

Сам по себе призыв помочь восточным христианам не мог воодушевить верующих. Ведь у большинства западных христиан были довольно смутные представления о христианском Востоке, о котором они очень мало знали. И потому не случайно в своей речи на Клермонском соборе папа упомянул об Иерусалиме. Участники будущей экспедиции, освобождая восточных христиан и их земли, по мысли папы, должны были дойти до Константинополя и далее продолжить военный поход вплоть до Иерусалима, также захваченного мусульманами. Так Урбан II соединил Константинополь с Иерусалимом, хорошо понимая значение священного города для средневековых христиан. Ведь в это время миряне могли не знать названия своей деревни или резиденции своего правителя, но об Иерусалиме они всегда могли услышать из мессы; его изображения они видели в церквах на витражах и фресках, о нем рассказывали возвращавшиеся из Святой Земли пилигримы. В представлениях средневековых людей Иерусалим был духовным центром мира; в Святой Земле находились самые важные святыни — места, связанные с пребыванием Христа (грот Рождества в Вифлееме, Голгофа, Гроб Господень), и главная реликвия — Животворящий Крест. Иерусалим был для христиан патримонием Христа, реликвией, вобравшей в себя священную силу пророков и святых людей, апостолов и первых христиан. Это город, где ступала нога Христа, где он проповедовал, совершал чудеса и принял смерть и где, согласно средневековым представлениям, состоится Страшный суд и конец света. В сознании простых верующих образ земного Иерусалима сливался с образом небесного града, олицетворявшего рай и Царство Божие. С этим городом были связаны мессианские ожидания и надежды христиан на спасение.

В средневековом обществе паломничество вообще считалось благочестивым делом. Примечательно, что еще в раннее Средневековье его рассматривали как покаянное действие, а потому оно могло стать основанием для получения индульгенции — считалось, что поездки к святым местам очищают от грехов. Такое представление постепенно утвердилось в средневековом обществе, и многие знатные сеньоры, совершившие тяжкие грехи — среди них, например, нормандский герцог Роберт Дьявол — неоднократно совершали путешествие в Палестину с целью искупления грехов. Трудности, которые испытывали пилигримы, желавшие достичь святых мест, рассматривались как важная духовная «составляющая» паломничества. Всякое путешествие к святыням интерпретировалось как символический путь к Богу, а пути паломников в Средние века часто уподоблялись поискам ветхозаветными евреями Земли Обетованной или восхождению Христа на Голгофу. Не случайно в Средние века статус паломников был достаточно высок — во время путешествия они находились под защитой Церкви и пользовались определенными привилегиями.

Западные христиане посещали Иерусалим с самых первых веков христианства, о чем свидетельствуют многочисленные путеводители в Святую Землю и записки пилигримов. Паломничества идут непрерывным потоком вплоть до мусульманского завоевания Сирии и Палестины в середине VII в., когда Средиземное море покрылось арабскими судами. Затем полна путешествий несколько спадает, но жажда увидеть святые места не иссякает, и средневековые люди продолжают посещать паломнические центры. Более того — уже в эпоху Каролингов у латинской Церкви в Палестине появляются свои обители, и тогда же рождается легенда, согласно которой Карл Великий с 800 г. становится официальным патроном Иерусалима и в знак этой почести получает ключи от св. Гроба и знамя Иерусалима.

В середине XI в., незадолго до начала крестоносного движения, появляется и совершенно новый вид паломничества — коллективные, массовые, — как, например, путешествие в Иерусалим в 1065 г. под руководством епископов Бамберга, Майнца и Регенсбурга, в котором участвовали 12 тысяч человек. Примечательно, что в этих благочестивых странствиях пилигримов нередко сопровождали вооруженные рыцари. Заметим, что и в конце XI в. поток паломников к Иерусалиму не прекратился, хотя новые мусульманские завоевания — на этот раз турок-сельджуков — заставили пилигримов изменить свой маршрут: отныне они вынуждены предпочитать традиционному сухопутному маршруту через Малую Азию и Сирию морской путь — от Константинополя, Александрии или Кипра вдоль побережья, контролируемого Византией. Но Святая Земля по-прежнему как магнит притягивает новых путешественников, желающих прикоснуться к самым важным христианским святыням и реликвиям…

Экспорт и импорт древней Руси

Начать необходимо с ранних торговых контактов Древней Руси, которые существовали задолго до монголо-татарского нашествия, с появления Руси, это IX–Х века и далее. Уже в это время немалое значение, а в каком-то смысле и определяющее, имела торговля. Одним из важнейших торговых путей, кото­рые шли через Русь и по которым она торговала, был знаменитый путь «из варяг в греки» — из Скандинавии в Византию. Этот путь самый известный, но не единственный. Не меньшее значение имел Волжский торговый путь, соеди­нявший Русь с Волжской Булгарией, мусульманским государством на Средней Волге, и исламскими странами Востока, а также трансъевропей­ский торго­вый путь, частью которого был маршрут из Среднего Подне­провья, — он шел из Киева в южнонемецкое Подунавье, это территория современных Баварии и Австрии. Позднее в их число вошел Южно-Балтийский торговый путь, связывавший Русь с городами славянского Поморья и Северной Германии.

С самого раннего времени главными русскими экспортными товарами были пушнина и воск — прежде всего именно пушнина, которая очень ценилась на международном рынке. Согласно данным археологических раскопок, на севере Руси даже существовали целые поселения, специализировавшиеся преимущественно на охоте на пушного зверя. Пушной зверь — это и бобры, и соболя, но самым ходовым товаром был мех куницы и белки, который добывали на экспорт. Сначала — в большей степени на Восток, а потом и на Запад по Балтийскому торговому пути.

Известно, что в X–XII веках пушнина, добытая населением северорусских сёл, не в полном объеме изымалась знатью, и само население получало значитель­ные доходы от сбыта этого товара — об этом свидетельствуют последние данные раскопок этих сёл, которые показывают, что там даже была импортная продукция. Данные о продаже русскими купцами воска содержатся уже в немецком таможенном уставе начала Х века — речь идет о баварском Подунавье.

Потребность Запада в русских пушнине и воске понятна: для того времени это вещи первой необходимости. Пушнина — это теплая и прежде всего престиж­ная одежда, а для средневекового общества, которое принято называть феодаль­ным, это было чрезвычайно важно, престиж нужно было демонстри­ровать снаружи. Воск — это в первую очередь свечи, в том числе огромные церковные свечи, на которые требовалось большое количество воска. И то и другое — продукты русского леса. Пушнина — меха пушного зверя, воск — соты диких пчел. 

В это время Русь импортировала разные товары из Византии по Днепровскому пути, то есть по пути из варяг в греки. В XI—XII веках в Киев, а оттуда — в Нов­город везли амфоры, например. Из Византии же импортировали художе­ственные и ювелирные изделия, церковную утварь, приглашались артели архитекторов и художников — тех самых, кто расписывал хорошо известные Софийские соборы в Киеве, Полоцке, Новгороде.

Из стран Востока возили монетное серебро, дирхемы, потому что своего серебра на Руси не было и для денежного оборота использовали то, что завозилось извне, сначала с Востока, потом с Запада. Также привозили украшения, а позднее — стеклянную, фаянсовую посуду, шелковые ткани. Для северо-запада Руси, то есть для Новгорода и округи, большую роль играли связи со Скандинавией, особенно в раннее время. В скандинавских сагах Новгород иногда изображается как центр всей Руси, хотя это не совсем верно — центром все-таки был Киев. Но на севере знали Новгород, который действительно играл важную роль, поэтому так и воспринимался. В  одной из саг упоминается некий скандинавский купец Бьёрн, живший, очевидно, в первой половине XII века. Согласно этому тексту, он звался «Меховой Бьёрн, так как он был хольмгардсфари», дословно с древне­скандинавского «ездун в Новгород», потому что он там торговал. Хольмгард — скандинавское название Новгорода. Наличие специального термина для обозначения скандинавских купцов, торговавших с Новгородом, свидетель­ствует о стабильных торговых контактах. Термин «хольмгардсфари» встре­чается и в других сагах. Прозвище же Меховой Бьёрн очень хорошо показывает,что торговля пушниной лежала в основе этих торговых контактов.

Карта, показывающая масштабы империи Мали в 1337 году. К этому моменту империя Мали стала одной из самых могущественных и богатых государств в Западной Африке.

Охватывая огромную территорию, империя включала современные Мали, Сенегал, Гамбию, Гвинею, Нигер, Нигерию и Мавританию, империя Мали славилась своими обильными золотыми запасами и контролем над транссахарскими торговыми путями.

Под руководством таких лидеров, как Манса Муса, империя Мали стала одной из самых богатых империй в мире, известной своими великими городами, такими как Тимбукту и Гао, правители покровительствовали исламской учености, искусству и архитектуре. Ее эффективное управление, сильное централизованное правительство процветанию и влиянию империи. Однако внутренние раздоры, внешнее давление и подъем соседних государств (в частности, империи Сонгай) в конечном итоге привели к ее постепенному упадку и падению к концу XVI века.

Людовик Святой, особенно после возвращения из Святой земли, вел жизнь, методично упорядоченную и подчиненную принципам, от которых он никогда не отступал. Каждый день он начинал с того, что слушал канонические часы, реквием без песнопения и повседневную мессу с песнопением. Утром он заседал в совете, творил суд у ворот или под вязом, а также занимался разными другими делами. За обедом, происходившим у него обычно в большом зале дворца, он все так же следовал долгу: отличаясь большой воздержностью и умеренностью, никогда не выбирал блюд, а ел все, что ему подавали, всегда разбавлял вино водой в стеклянном бокале, протягивая его стоящему за спиной слуге, чтобы тот лил туда воду; однако одновременно он усердно пекся о бедных, которых числом более ста принимал в этом зале, часто нарезая для них самолично хлеб и мясо и не отпуская никого, не выдав несколько денье. К тому же прямо за столом, рядом с королем, всегда сидело три самых убогих старца — и за ужином, и за обедом.

Если после обеда к королю приходили менестрели, он слушал их сидя; потом вставал, и капелланы в его присутствии читали благодарственную молитву. Далее он отдыхал и спал. Однако если он принимал пищу в личных покоях, то порой садился у подножия своей кровати и беседовал с близкими. Если какой-нибудь доминиканец или кордельер предлагал королю прочесть книгу, которая ему нравилась, тот отвечал: «Нет, не читайте мне: после еды нет лучше книги, чем добрая беседа, когда каждый говорит, что хочет». Почти так же он вел себя за городом, где летом после обеда любил встречаться на лугу со своими рыцарями; там он охотно обсуждал моральные проблемы.

По окончании послеобеденного отдыха он служил службу за усопших с одним из своих капелланов, а потом слушал вечерню. Вечером он присутствовал на повечерии.

Прежде чем лечь спать, он заходил к своим детям, за воспитанием которых внимательно следил. Им он рассказывал о славных деяниях добрых королей и императоров, с отвращением повествовал о дурных делах, совершенных злыми богачами, учил их читать часослов.

Как должен проходить день достойного человека в средние века?

Один ломбардский рыцарь, проведший большую часть жизни на Востоке, Филипп Новарский, около 1265 г. в нравственном очерке о человеческой судьбе эскизно изобразил, как по его представлениям должен проходить день достойного человека: на рассвете надо сотворить три крестных знамения во имя Троицы и произнести молитву; поразмыслить над тем, как собираешься использовать день, с твердым намерением провести его с пользой для себя и других; прослушать мессу и столь прочувствованно, как только можешь, сотворить покаянную молитву; обрести заслугу подаяния, хотя бы самого малого; привести в порядок свою одежду; выполнить наконец свою утреннюю программу добрых дел; по завершении этой задачи и по пришествии полудня сесть за стол, выпить, поесть и выделить час для послеобеденного отдыха; потом позволить себе какое-нибудь развлечение, а вечером посетить людей, «дабы видеть, слышать и знать».

Церковная реформа XI века в том числе заявила права церкви контролировать многие аспекты жизни мирян – от выбора священников и епископов и их инвестирования символами власти (что светские правители считали своей прерогативой) до решений по семейным вопросам. Брачная политика сильно влияла на светских властителей, которые хотели, чтобы их сыновья продолжили род. Если у пары не было сыновей, чаще всего в этом винили женщину (особенно если у ее мужа были внебрачные сыновья, как это часто случалось). В период раннего Средневековья мужчина мог развестись с бесплодной женой или женой, которая рожала только девочек, и вступить в брак с другой женщиной, однако к XI веку церковь решила установить контроль над вопросами брака и отказалась позволять светским властителям разводиться с женами под угрозой отлучения от церкви.

Тот факт, что в некоторых случаях церковь разрешала разводы – известнее всего случай Людовика VII и Алиеноры Аквитанской – указывает на то, что загвоздка была не в том, что брак нерасторжим в принципе, а в том, что это должна решать церковь. Но чтобы поддержать идею о том, что связанные с браком вопросы должна решать церковь и церковные суды, нужно было подчеркивать святость брачных уз, и в результате даже критика секса между супругами была отодвинута на второй план. Разумеется, акцент при этом делался не на сексуальности, а на сакраментальной природе брака: супруги принимали участие в ритуале, установленном самим Христом и ниспосланном Богом. Тем не менее, секс и продолжение рода были настолько неотъемлемой частью брака, что любой акцент на ценности брака автоматически легитимизировал супружеский секс.

В XII–XIII веках церковь также могла приглушить критику секса между супругами из-за нападок со стороны катаров. Религия катаров, которую церковь объявила еретической (она также известна как Альбигойская ересь), была основана на дуализме: она объявляла душу творением Бога, но тело порождением зла. Следовательно, деторождение также было злом – а значит, и секс тоже, поскольку он приводил к рождению детей. Катары утверждали, что секс в браке столь же порочен, как и секс вне брака, и что католическая церковь, установив институт брака, поставила себя в положение сутенера; с точки зрения морали секс между супругами хуже, чем секс вне брака, поскольку супруги не стыдятся его. Некоторые катары выворачивали этот аргумент так, чтобы оправдать секс вне брака – так поступил Пьер Клерг, чтобы соблазнить Беатрису де Планиссоль, – но его также можно было использовать, чтобы продвигать идеал целомудрия, и правоверных католиков это подстегнуло выше ценить секс в браке.

В период позднего Средневековья прошла еще одна волна восхваления брака. Отчасти это могло быть связано с демографическим кризисом XIV века: после многих веков роста население западной Европы достигло той точки, когда людям перестало хватать ресурсного потенциала земель (по крайней мере с учетом известных тогда методов земледелия). Под земледелие все чаще приходилось брать неплодородные земли; цены на зерно выросли. Один сезон плохих урожаев мог уничтожить бедное сельское (и городское) население, а продолжительные периоды голода, как в 1315–1322 годах, разрушали жизнь всего общества. Ослабленное из-за недоедания население было особенно подвержено болезням, и Черная Смерть, которая опустошила Европу в 1348–1350 годах (и во время повторных вспышек в течение следующего века) уничтожила примерно треть населения. В некоторых отношениях снижение численности населения было к лучшему: нехватка продовольствия стала не такой острой. Однако для нанимателей нехватка дешевой рабочей силы стала проблемой, и тогда озабоченные низкой численностью населения государства начали пытаться продвигать брачные отношения.

Король Франции Филипп Август в глазах современников

В глазах современников Филипп представал — и остался в памяти ближайшего потомства — государем вольнодумным, мало склонным дать себя поработить какой-либо установившейся доктрине. Возможно, память о его ссорах с папами и о той странной авантюре, какой был его брак с Ингеборгой, и породила эту легенду, воплотившуюся во множестве анекдотов, которые варьировались в зависимости от того, какой характер, обоснованно или нет, приписывали этому монарху.

Рассказывали, что, когда его медик запретил ему пить неразбавленное вино, он попросил разрешения хотя бы пить воду и вино по отдельности и, выпив сначала вина, после заявил: «Я больше не хочу пить».

Когда один жонглер настойчиво просил у него денег, ссылаясь на свое родство с ним по Адаму, король подал тому простой грош, сказав: «Ровно столько тебе причиталось бы, если бы я поделил свое имущество на всех своих кузенов той же степени родства», а когда другой жонглер хвалился своим дядей по матери — знатным сеньором, умалчивая об отце, он заметил: «Действительно, мулу приятнее говорить о матери, нежели об отце».

Далее, следует обратить внимание на такой рассказ: когда его однажды попросили избрать каноника, он сделал смотр кандидатам и вручил пастырский посох самому худому, присовокупив: «Возьми эту палку — станешь таким же жирным, как и остальные», намекнув тем самым на выгоды от этой должности и придав мало значения достоинствам соискателей.

Рассказывали также, что как-то он проходил мимо церкви, и ему сказали, что в ней недавно совершилось великое чудо, предлагая зайти в нее, на что он ответил: «Я поверю в это и не заходя туда».

Иронию можно усмотреть и в замечании, которое он отпустил на корабле, идущем в Святую землю, когда однажды ночью разразилась гроза: «Вот и полночь, так что мы спасены — в этот час встанут и начнут молиться за нас все монахи Франции, а за ними все миряне; скоро начнутся мессы в монастырях, а потом в приходских церквах». Его сердце не наполняла вера в людей, и ему приписывают такое трезвое соображение, высказанное на смертном одре: «При дворе у меня было невесть сколько рыцарей, повиновавшихся мне по малейшему знаку; нашел бы я сегодня хоть одного, кто бы осмелился пойти и приготовить мне квартиру?».

Дорогие подписчики, на этой неделе публикую новые посты которые уже вышли на бусти, а тут появятся через минимум месяц. Поэтому для желающих, кто хочет прочитать и помочь каналу всех приглашаю.

1. Деньги в средние века (https://boosty.to/medievalnotes/posts/98459aac-8181-493e-a7cc-259cc96c496c). Достаточно крупный пост, он тут будет разбит на несколько постов и будет публиковаться в течение недели. Выйдут в конце января 2025 года. В посту найдете ответы на такие вопросы: каковой была инфляция в средние века? Где находится старейший банк и когда он появился? А как работали банкиры? Какие были основные монеты средневековья? И как выглядели кредиты в средние века?

2. Руины большого Зимбабве (https://boosty.to/medievalnotes/posts/2a016d67-e10f-40cc-a1b5-4ef4731e9340) Заметка о сто­лице мощного южноафриканского государства.

3. Гонки на колесницах в Византии (https://boosty.to/medievalnotes/posts/a30eea7d-62a1-48cf-b720-186ed5453ed4). Заметка о том как выглядели гонки на колесницах, до какой скорости разгонялись колесницы? Сколько было кругов и какова длина трассы ? Какие случались аварии и сколько у сотрудников ипподрома было времени на их ликвидацию?

В четырнадцатом веке рыцарям и паломникам требовалось несколько месяцев, чтобы добраться из Парижа или Рима до Святой земли, а монахам и торговцам — год, а то и больше, дабы пересечь Европу и достигнуть Китая по Великому Шёлковому пути. Азия, Африка и ещё не открытая Америка тогда не были колонизированы европейцами. А саму Европу практически полностью оккупировали конные полчища мусульман, которые вторглись в седьмом веке из Аравии, приплыли из Африки, чтобы покорить Сицилию и Испанию, и скрестили мечи с христианами на севере, вплоть до французского Тура, прежде чем повернули назад. К четырнадцатому веку христианский мир уже более шестисот лет подвергался мусульманским набегам, предпринимая неоднократные Крестовые походы против неверных.

Всё свободное от коалиционных войн с мусульманами время христианские государи проводили в бесконечных междоусобных распрях. Короли и королевы Европы с многочисленным выводком братьев и сестер, опутанных сложной сетью брачных союзов, непрестанно грызлись друг с другом за земли и престолы. Частые войны между враждующими европейскими монархами превращали города и деревни в дымящиеся руины, навлекая на подданных голод и нужду, заставляя правителей залезать в гигантские долги, которые те гасили, повышая налоги, обесценивая монеты, а то и просто обирали наиболее подходящих на эту роль жертв, вроде евреев.

Как Феодосий I покорил варваров

В начале 381 года Феодосий I пригласил предводителя вестготов, Атанариха, в Константинополь. Тот был грозным воином, но никогда не бывал в больших городах, жил разве что в деревнях и по большей части проводил свои дни в походах. Огромные городские площади, ипподром и Большой дворец поразили его. Он сказал, что был наслышан об этих чудесах, но никогда не верил в их существование, и заявил, что император должен быть богом на земле и тот, кто поднимет на него руку, заслуживает смерти. Такого рода психологическое воздействие лучше всего убеждало варваров связать свою жизнь с империей.

То же самое можно сказать и о так называемых «ежегодных выплатах» некоторым непокорным племенам. В 460-е королю остготов Валамиру каждый год выплачивалось около 135 килограммов золота. Такими же платежами Юстиниан откупался от аваров. Но это были не просто взятки, даваемые, чтобы избежать нападения: в каком-то смысле выплаты имели такое же воздействие, как посещение Атанарихом Константинополя. Деньги платились византийскими золотыми номисмами, которые весили больше, чем любые другие монеты, бывшие в обращении в то время. Сама по себе номисма с отчеканенным изображением императора впечатляла не меньше, чем красоты Константинополя. Говорили, что король Шри-Ланки счел византийского императора более великим правителем, чем шахиншах Персии, просто сравнив их монеты. И те, кто получал их, отлично понимали ценность этих монет: номисмы часто клали в могилы вождям.

Старейший банк в мире

Банк Monte dei Paschi di Siena («Монте дей Паски ди Сиена») был основан в 1477 го­­ду. Это почти на 120 лет раньше, чем его ближайший сосед по списку старейших банков мира — немецкий Berenberg. Банк был основан в Сиенской республике — итальянском городе-государстве, которое существовало в XII–XVI ве­­ках и считалось одним из крупнейших финансовых центров италь­янских земель. Банковское дело там бурно развивалось с XII века, и банкирские дома гóрода действовали на территории всей Западной Европы, кредитуя Вати­кан, императоров Священной Римской империи и королевский двор Франции. Банк Monte dei Paschi di Siena был создан уже на закате Сиенской республики и пер­вое время функционировал как монте-ди-пьета — так в средневековой Италии называли особый «благотворительный» ломбард, где человек мог взять деньги, оставив в залог имущество, покрывающее третью часть займа. В случае если заемщик не отдавал средства в срок, на аукционе продавалась лишь эта часть его имущества и никакие другие меры не применялись. Долгое время церковь поддерживала подобные монте-ди-пьета: она не одобряла ро­стов­щи­че­ство и поощряла финансовую помощь малоимущим. Однако к XVII ве­ку Monte dei Paschi di Siena превратился в полноценный банк, после чего был множество раз реорганизован. Сейчас у него отделения в 20 городах Италии, и, помимо прочего, он известен обширной коллекцией итальянской живописи, которая собиралась на протяжении всей истории банка.

На изображении: Главный вход палаццо Салимбени, где располагается банк Monte dei Paschi di Siena. 2006 год

В средневековой Франции особу короля окружало множество людей, чьи функции составляли часть системы, постепенно сформировавшейся в течение долгого времени, которую изменить в одночасье было бы сложно… Ведомство королевского дворца, куда входило шесть служб: хлебодаров, виночерпиев, кухарей, фруктовщиков, конюших и камергеров под руководством чиновников, каждый из которых не только ведал придворным персоналом, но и руководил некоторыми городскими цехами. Королевская курия, которая собиралась на обычные заседания или на чрезвычайные ассамблеи, где присутствовали прелаты, высшие сановники короны и некоторые придворные — служащие дворца, клирики или миряне; отделения этой курии — центральной королевской администрации и высшего правительственного совета, — из которых то, что именовалось парламентом, занималось судопроизводством, а то, что носило название счетной палаты — надзирало за финансами; канцелярия, где клирики и нотарии короля по полученным сверху «командам» составляли и рассылали документы, спущенные из ведомства дворца или из курии.

Весь этот механизм, уже очень сложный, который для своих нужд приводил в движение целую массу сеньоров и прелатов, рыцарей и клириков, секретарей и гонцов, капелланов и письмоводителей, предписывал их жизни ритм и черты, на которые личность короля повлиять почти не могла и которые до определенной степени определяли поведение самого короля.

Фридрих III Габсбург

Правление Фридриха III (умер в 1493 году) было ознаменовано кризисом империи и полным упадком центральной власти в Германии. Страну раздирали княжеские междоусобицы, разорявшие целые области. В 1448 году Фридрих III подписал с римским папой Венский конкордат, определявший правовой статус католической церкви в Германии и признававший за понтификом обширные права в стране, в том числе право назначать духовных лиц, взимать подати и проч. В 1452 году Фридрих III короновался в Риме, став последним императором Священной Римской империи, получившим корону в Вечном городе. Неудачная внешняя политика Фридриха III усугубляла распад империи. В 1460 году были утеряны Шлезвиг и Гольштейн, в 1481 году — Прованс. Из-под политического влияния империи вышли Италия, Чехия и Венгрия. Однако династическая политика Фридриха III была успешна. Брак его сына Максимилиана с Марией Бургундской в 1477 году принес Габсбургам Нидерланды и в целом положил начало возвышению этого австрийского рода.

«Великий раскол» начался сразу после смерти папы Григория XI (1370–1378), вернувшего папскую резиденцию из Авиньона в Рим: из-за разногласий среди кардиналов, начавшихся вслед за избранием папой Урбана VI (1378–1389), был определен второй папа — Климент VII (1378–1394), который вернулся в Авиньон. Таким образом, возникли две папские курии. Оба папы предали друг друга анафеме, рассылая по Европе письма с требованием оказать им поддержку. В итоге католическая церковь была расколота на две партии. Климента VII главным образом поддерживал клир Франции, Испании, Неаполя и Сицилии, а Урбана VI — Англия, германские княжества и Северная и Средняя Италия. Для разрешения ситуации в 1409 году был созван церковный собор в Пизе, но ситуация только усугубилась: низложенные преемники Урбана VI и Климента VII (Григорий XII и Бенедикт XIII соответственно) не признали соборного решения; таким образом, у церкви появилось целых три папы. Вскоре был созван новый собор в Констанце (1414–1418), где после низложения трех пап был избран Мартин V (1417–1431). Констанцский собор, чтобы избежать подобных ситуаций впредь, постановил, что папа подчинен власти соборов, которые должны собираться регулярно. На этом папский раскол закончился.

В XII в. Этьен Фужер упрекал рыцарей, что они думают лишь о танцах, развлечениях, поединках и турнирах, то есть хотят только «baller, demener bachelerie, bobancier, behourder et tournoyer» («развлекаться, являть свою удаль, кутить, участвовать в бу-гурдах да турнирах»). Можно ли считать, что эти люди, которые только и делают, что охотятся, рыщут по лесу, гикают и трубят в рога в погоне за зверем, верны своим обязательствам? Они дали клятву защищать слабого — а теперь виллан-земледелец может рассчитывать лишь на благоразумный эгоизм и скупость сеньора, остановить которого может только один мотив: «Содрав шкуру, уже не обстрижешь». Они должны извлекать меч только для того, чтобы восстанавливать справедливость, — а теперь, влекомые алчностью, ввязываются в войны, которые приносят бедствия простым людям, и без того безжалостно угнетаемым господскими бальи, эти войны приносят новые бедствия. Они посвятили свою руку служению христианской вере, — а когда их призывают в крестовый поход, они остаются глухи к этому зову, цинично придавая значение лишь собственным выгодам. Они говорят себе: «Если я поеду в заморскую землю, кто будет охранять моих детей — мои собаки, что ли? Мне что, ради призрачных целей расстаться с хорошими доходами, которые я получаю со своей земли? и зачем мне истязать себя, творя добро, если столько прелатов и клириков, спокойно пользуясь своими пребендами, имея возможность во всякое время хорошо пить и хорошо есть, тем не менее обеспечивают себе царство небесное? с соседями я живу в мире; если султан Египта придет сюда, ему не поздоровится, но сам я к нему не пойду. Моя земля хороша; мне более по душе свежие родники, чем высохшие русла пустынных рек, и я довольно насмотрелся, в каком плачевном виде люди возвращаются оттуда».

Несомненно, сатирик, приписывавший в 1268 г. рыцарям, не слишком рвущимся в далекие походы, эти слова, не относил свои упреки ко всему французскому рыцарству. Однако примечательно, что настроения, которые он в такой форме критиковал, были распространенными.