Людовик Святой, особенно после возвращения из Святой земли, вел жизнь, методично упорядоченную и подчиненную принципам, от которых он никогда не отступал. Каждый день он начинал с того, что слушал канонические часы, реквием без песнопения и повседневную мессу с песнопением. Утром он заседал в совете, творил суд у ворот или под вязом, а также занимался разными другими делами. За обедом, происходившим у него обычно в большом зале дворца, он все так же следовал долгу: отличаясь большой воздержностью и умеренностью, никогда не выбирал блюд, а ел все, что ему подавали, всегда разбавлял вино водой в стеклянном бокале, протягивая его стоящему за спиной слуге, чтобы тот лил туда воду; однако одновременно он усердно пекся о бедных, которых числом более ста принимал в этом зале, часто нарезая для них самолично хлеб и мясо и не отпуская никого, не выдав несколько денье. К тому же прямо за столом, рядом с королем, всегда сидело три самых убогих старца — и за ужином, и за обедом.

Если после обеда к королю приходили менестрели, он слушал их сидя; потом вставал, и капелланы в его присутствии читали благодарственную молитву. Далее он отдыхал и спал. Однако если он принимал пищу в личных покоях, то порой садился у подножия своей кровати и беседовал с близкими. Если какой-нибудь доминиканец или кордельер предлагал королю прочесть книгу, которая ему нравилась, тот отвечал: «Нет, не читайте мне: после еды нет лучше книги, чем добрая беседа, когда каждый говорит, что хочет». Почти так же он вел себя за городом, где летом после обеда любил встречаться на лугу со своими рыцарями; там он охотно обсуждал моральные проблемы.

По окончании послеобеденного отдыха он служил службу за усопших с одним из своих капелланов, а потом слушал вечерню. Вечером он присутствовал на повечерии.

Прежде чем лечь спать, он заходил к своим детям, за воспитанием которых внимательно следил. Им он рассказывал о славных деяниях добрых королей и императоров, с отвращением повествовал о дурных делах, совершенных злыми богачами, учил их читать часослов.

Как должен проходить день достойного человека в средние века?

Один ломбардский рыцарь, проведший большую часть жизни на Востоке, Филипп Новарский, около 1265 г. в нравственном очерке о человеческой судьбе эскизно изобразил, как по его представлениям должен проходить день достойного человека: на рассвете надо сотворить три крестных знамения во имя Троицы и произнести молитву; поразмыслить над тем, как собираешься использовать день, с твердым намерением провести его с пользой для себя и других; прослушать мессу и столь прочувствованно, как только можешь, сотворить покаянную молитву; обрести заслугу подаяния, хотя бы самого малого; привести в порядок свою одежду; выполнить наконец свою утреннюю программу добрых дел; по завершении этой задачи и по пришествии полудня сесть за стол, выпить, поесть и выделить час для послеобеденного отдыха; потом позволить себе какое-нибудь развлечение, а вечером посетить людей, «дабы видеть, слышать и знать».

Церковная реформа XI века в том числе заявила права церкви контролировать многие аспекты жизни мирян – от выбора священников и епископов и их инвестирования символами власти (что светские правители считали своей прерогативой) до решений по семейным вопросам. Брачная политика сильно влияла на светских властителей, которые хотели, чтобы их сыновья продолжили род. Если у пары не было сыновей, чаще всего в этом винили женщину (особенно если у ее мужа были внебрачные сыновья, как это часто случалось). В период раннего Средневековья мужчина мог развестись с бесплодной женой или женой, которая рожала только девочек, и вступить в брак с другой женщиной, однако к XI веку церковь решила установить контроль над вопросами брака и отказалась позволять светским властителям разводиться с женами под угрозой отлучения от церкви.

Тот факт, что в некоторых случаях церковь разрешала разводы – известнее всего случай Людовика VII и Алиеноры Аквитанской – указывает на то, что загвоздка была не в том, что брак нерасторжим в принципе, а в том, что это должна решать церковь. Но чтобы поддержать идею о том, что связанные с браком вопросы должна решать церковь и церковные суды, нужно было подчеркивать святость брачных уз, и в результате даже критика секса между супругами была отодвинута на второй план. Разумеется, акцент при этом делался не на сексуальности, а на сакраментальной природе брака: супруги принимали участие в ритуале, установленном самим Христом и ниспосланном Богом. Тем не менее, секс и продолжение рода были настолько неотъемлемой частью брака, что любой акцент на ценности брака автоматически легитимизировал супружеский секс.

В XII–XIII веках церковь также могла приглушить критику секса между супругами из-за нападок со стороны катаров. Религия катаров, которую церковь объявила еретической (она также известна как Альбигойская ересь), была основана на дуализме: она объявляла душу творением Бога, но тело порождением зла. Следовательно, деторождение также было злом – а значит, и секс тоже, поскольку он приводил к рождению детей. Катары утверждали, что секс в браке столь же порочен, как и секс вне брака, и что католическая церковь, установив институт брака, поставила себя в положение сутенера; с точки зрения морали секс между супругами хуже, чем секс вне брака, поскольку супруги не стыдятся его. Некоторые катары выворачивали этот аргумент так, чтобы оправдать секс вне брака – так поступил Пьер Клерг, чтобы соблазнить Беатрису де Планиссоль, – но его также можно было использовать, чтобы продвигать идеал целомудрия, и правоверных католиков это подстегнуло выше ценить секс в браке.

В период позднего Средневековья прошла еще одна волна восхваления брака. Отчасти это могло быть связано с демографическим кризисом XIV века: после многих веков роста население западной Европы достигло той точки, когда людям перестало хватать ресурсного потенциала земель (по крайней мере с учетом известных тогда методов земледелия). Под земледелие все чаще приходилось брать неплодородные земли; цены на зерно выросли. Один сезон плохих урожаев мог уничтожить бедное сельское (и городское) население, а продолжительные периоды голода, как в 1315–1322 годах, разрушали жизнь всего общества. Ослабленное из-за недоедания население было особенно подвержено болезням, и Черная Смерть, которая опустошила Европу в 1348–1350 годах (и во время повторных вспышек в течение следующего века) уничтожила примерно треть населения. В некоторых отношениях снижение численности населения было к лучшему: нехватка продовольствия стала не такой острой. Однако для нанимателей нехватка дешевой рабочей силы стала проблемой, и тогда озабоченные низкой численностью населения государства начали пытаться продвигать брачные отношения.

Король Франции Филипп Август в глазах современников

В глазах современников Филипп представал — и остался в памяти ближайшего потомства — государем вольнодумным, мало склонным дать себя поработить какой-либо установившейся доктрине. Возможно, память о его ссорах с папами и о той странной авантюре, какой был его брак с Ингеборгой, и породила эту легенду, воплотившуюся во множестве анекдотов, которые варьировались в зависимости от того, какой характер, обоснованно или нет, приписывали этому монарху.

Рассказывали, что, когда его медик запретил ему пить неразбавленное вино, он попросил разрешения хотя бы пить воду и вино по отдельности и, выпив сначала вина, после заявил: «Я больше не хочу пить».

Когда один жонглер настойчиво просил у него денег, ссылаясь на свое родство с ним по Адаму, король подал тому простой грош, сказав: «Ровно столько тебе причиталось бы, если бы я поделил свое имущество на всех своих кузенов той же степени родства», а когда другой жонглер хвалился своим дядей по матери — знатным сеньором, умалчивая об отце, он заметил: «Действительно, мулу приятнее говорить о матери, нежели об отце».

Далее, следует обратить внимание на такой рассказ: когда его однажды попросили избрать каноника, он сделал смотр кандидатам и вручил пастырский посох самому худому, присовокупив: «Возьми эту палку — станешь таким же жирным, как и остальные», намекнув тем самым на выгоды от этой должности и придав мало значения достоинствам соискателей.

Рассказывали также, что как-то он проходил мимо церкви, и ему сказали, что в ней недавно совершилось великое чудо, предлагая зайти в нее, на что он ответил: «Я поверю в это и не заходя туда».

Иронию можно усмотреть и в замечании, которое он отпустил на корабле, идущем в Святую землю, когда однажды ночью разразилась гроза: «Вот и полночь, так что мы спасены — в этот час встанут и начнут молиться за нас все монахи Франции, а за ними все миряне; скоро начнутся мессы в монастырях, а потом в приходских церквах». Его сердце не наполняла вера в людей, и ему приписывают такое трезвое соображение, высказанное на смертном одре: «При дворе у меня было невесть сколько рыцарей, повиновавшихся мне по малейшему знаку; нашел бы я сегодня хоть одного, кто бы осмелился пойти и приготовить мне квартиру?».

Дорогие подписчики, на этой неделе публикую новые посты которые уже вышли на бусти, а тут появятся через минимум месяц. Поэтому для желающих, кто хочет прочитать и помочь каналу всех приглашаю.

1. Деньги в средние века (https://boosty.to/medievalnotes/posts/98459aac-8181-493e-a7cc-259cc96c496c). Достаточно крупный пост, он тут будет разбит на несколько постов и будет публиковаться в течение недели. Выйдут в конце января 2025 года. В посту найдете ответы на такие вопросы: каковой была инфляция в средние века? Где находится старейший банк и когда он появился? А как работали банкиры? Какие были основные монеты средневековья? И как выглядели кредиты в средние века?

2. Руины большого Зимбабве (https://boosty.to/medievalnotes/posts/2a016d67-e10f-40cc-a1b5-4ef4731e9340) Заметка о сто­лице мощного южноафриканского государства.

3. Гонки на колесницах в Византии (https://boosty.to/medievalnotes/posts/a30eea7d-62a1-48cf-b720-186ed5453ed4). Заметка о том как выглядели гонки на колесницах, до какой скорости разгонялись колесницы? Сколько было кругов и какова длина трассы ? Какие случались аварии и сколько у сотрудников ипподрома было времени на их ликвидацию?

В четырнадцатом веке рыцарям и паломникам требовалось несколько месяцев, чтобы добраться из Парижа или Рима до Святой земли, а монахам и торговцам — год, а то и больше, дабы пересечь Европу и достигнуть Китая по Великому Шёлковому пути. Азия, Африка и ещё не открытая Америка тогда не были колонизированы европейцами. А саму Европу практически полностью оккупировали конные полчища мусульман, которые вторглись в седьмом веке из Аравии, приплыли из Африки, чтобы покорить Сицилию и Испанию, и скрестили мечи с христианами на севере, вплоть до французского Тура, прежде чем повернули назад. К четырнадцатому веку христианский мир уже более шестисот лет подвергался мусульманским набегам, предпринимая неоднократные Крестовые походы против неверных.

Всё свободное от коалиционных войн с мусульманами время христианские государи проводили в бесконечных междоусобных распрях. Короли и королевы Европы с многочисленным выводком братьев и сестер, опутанных сложной сетью брачных союзов, непрестанно грызлись друг с другом за земли и престолы. Частые войны между враждующими европейскими монархами превращали города и деревни в дымящиеся руины, навлекая на подданных голод и нужду, заставляя правителей залезать в гигантские долги, которые те гасили, повышая налоги, обесценивая монеты, а то и просто обирали наиболее подходящих на эту роль жертв, вроде евреев.

Как Феодосий I покорил варваров

В начале 381 года Феодосий I пригласил предводителя вестготов, Атанариха, в Константинополь. Тот был грозным воином, но никогда не бывал в больших городах, жил разве что в деревнях и по большей части проводил свои дни в походах. Огромные городские площади, ипподром и Большой дворец поразили его. Он сказал, что был наслышан об этих чудесах, но никогда не верил в их существование, и заявил, что император должен быть богом на земле и тот, кто поднимет на него руку, заслуживает смерти. Такого рода психологическое воздействие лучше всего убеждало варваров связать свою жизнь с империей.

То же самое можно сказать и о так называемых «ежегодных выплатах» некоторым непокорным племенам. В 460-е королю остготов Валамиру каждый год выплачивалось около 135 килограммов золота. Такими же платежами Юстиниан откупался от аваров. Но это были не просто взятки, даваемые, чтобы избежать нападения: в каком-то смысле выплаты имели такое же воздействие, как посещение Атанарихом Константинополя. Деньги платились византийскими золотыми номисмами, которые весили больше, чем любые другие монеты, бывшие в обращении в то время. Сама по себе номисма с отчеканенным изображением императора впечатляла не меньше, чем красоты Константинополя. Говорили, что король Шри-Ланки счел византийского императора более великим правителем, чем шахиншах Персии, просто сравнив их монеты. И те, кто получал их, отлично понимали ценность этих монет: номисмы часто клали в могилы вождям.

Старейший банк в мире

Банк Monte dei Paschi di Siena («Монте дей Паски ди Сиена») был основан в 1477 го­­ду. Это почти на 120 лет раньше, чем его ближайший сосед по списку старейших банков мира — немецкий Berenberg. Банк был основан в Сиенской республике — итальянском городе-государстве, которое существовало в XII–XVI ве­­ках и считалось одним из крупнейших финансовых центров италь­янских земель. Банковское дело там бурно развивалось с XII века, и банкирские дома гóрода действовали на территории всей Западной Европы, кредитуя Вати­кан, императоров Священной Римской империи и королевский двор Франции. Банк Monte dei Paschi di Siena был создан уже на закате Сиенской республики и пер­вое время функционировал как монте-ди-пьета — так в средневековой Италии называли особый «благотворительный» ломбард, где человек мог взять деньги, оставив в залог имущество, покрывающее третью часть займа. В случае если заемщик не отдавал средства в срок, на аукционе продавалась лишь эта часть его имущества и никакие другие меры не применялись. Долгое время церковь поддерживала подобные монте-ди-пьета: она не одобряла ро­стов­щи­че­ство и поощряла финансовую помощь малоимущим. Однако к XVII ве­ку Monte dei Paschi di Siena превратился в полноценный банк, после чего был множество раз реорганизован. Сейчас у него отделения в 20 городах Италии, и, помимо прочего, он известен обширной коллекцией итальянской живописи, которая собиралась на протяжении всей истории банка.

На изображении: Главный вход палаццо Салимбени, где располагается банк Monte dei Paschi di Siena. 2006 год

В средневековой Франции особу короля окружало множество людей, чьи функции составляли часть системы, постепенно сформировавшейся в течение долгого времени, которую изменить в одночасье было бы сложно… Ведомство королевского дворца, куда входило шесть служб: хлебодаров, виночерпиев, кухарей, фруктовщиков, конюших и камергеров под руководством чиновников, каждый из которых не только ведал придворным персоналом, но и руководил некоторыми городскими цехами. Королевская курия, которая собиралась на обычные заседания или на чрезвычайные ассамблеи, где присутствовали прелаты, высшие сановники короны и некоторые придворные — служащие дворца, клирики или миряне; отделения этой курии — центральной королевской администрации и высшего правительственного совета, — из которых то, что именовалось парламентом, занималось судопроизводством, а то, что носило название счетной палаты — надзирало за финансами; канцелярия, где клирики и нотарии короля по полученным сверху «командам» составляли и рассылали документы, спущенные из ведомства дворца или из курии.

Весь этот механизм, уже очень сложный, который для своих нужд приводил в движение целую массу сеньоров и прелатов, рыцарей и клириков, секретарей и гонцов, капелланов и письмоводителей, предписывал их жизни ритм и черты, на которые личность короля повлиять почти не могла и которые до определенной степени определяли поведение самого короля.

Фридрих III Габсбург

Правление Фридриха III (умер в 1493 году) было ознаменовано кризисом империи и полным упадком центральной власти в Германии. Страну раздирали княжеские междоусобицы, разорявшие целые области. В 1448 году Фридрих III подписал с римским папой Венский конкордат, определявший правовой статус католической церкви в Германии и признававший за понтификом обширные права в стране, в том числе право назначать духовных лиц, взимать подати и проч. В 1452 году Фридрих III короновался в Риме, став последним императором Священной Римской империи, получившим корону в Вечном городе. Неудачная внешняя политика Фридриха III усугубляла распад империи. В 1460 году были утеряны Шлезвиг и Гольштейн, в 1481 году — Прованс. Из-под политического влияния империи вышли Италия, Чехия и Венгрия. Однако династическая политика Фридриха III была успешна. Брак его сына Максимилиана с Марией Бургундской в 1477 году принес Габсбургам Нидерланды и в целом положил начало возвышению этого австрийского рода.

«Великий раскол» начался сразу после смерти папы Григория XI (1370–1378), вернувшего папскую резиденцию из Авиньона в Рим: из-за разногласий среди кардиналов, начавшихся вслед за избранием папой Урбана VI (1378–1389), был определен второй папа — Климент VII (1378–1394), который вернулся в Авиньон. Таким образом, возникли две папские курии. Оба папы предали друг друга анафеме, рассылая по Европе письма с требованием оказать им поддержку. В итоге католическая церковь была расколота на две партии. Климента VII главным образом поддерживал клир Франции, Испании, Неаполя и Сицилии, а Урбана VI — Англия, германские княжества и Северная и Средняя Италия. Для разрешения ситуации в 1409 году был созван церковный собор в Пизе, но ситуация только усугубилась: низложенные преемники Урбана VI и Климента VII (Григорий XII и Бенедикт XIII соответственно) не признали соборного решения; таким образом, у церкви появилось целых три папы. Вскоре был созван новый собор в Констанце (1414–1418), где после низложения трех пап был избран Мартин V (1417–1431). Констанцский собор, чтобы избежать подобных ситуаций впредь, постановил, что папа подчинен власти соборов, которые должны собираться регулярно. На этом папский раскол закончился.

В XII в. Этьен Фужер упрекал рыцарей, что они думают лишь о танцах, развлечениях, поединках и турнирах, то есть хотят только «baller, demener bachelerie, bobancier, behourder et tournoyer» («развлекаться, являть свою удаль, кутить, участвовать в бу-гурдах да турнирах»). Можно ли считать, что эти люди, которые только и делают, что охотятся, рыщут по лесу, гикают и трубят в рога в погоне за зверем, верны своим обязательствам? Они дали клятву защищать слабого — а теперь виллан-земледелец может рассчитывать лишь на благоразумный эгоизм и скупость сеньора, остановить которого может только один мотив: «Содрав шкуру, уже не обстрижешь». Они должны извлекать меч только для того, чтобы восстанавливать справедливость, — а теперь, влекомые алчностью, ввязываются в войны, которые приносят бедствия простым людям, и без того безжалостно угнетаемым господскими бальи, эти войны приносят новые бедствия. Они посвятили свою руку служению христианской вере, — а когда их призывают в крестовый поход, они остаются глухи к этому зову, цинично придавая значение лишь собственным выгодам. Они говорят себе: «Если я поеду в заморскую землю, кто будет охранять моих детей — мои собаки, что ли? Мне что, ради призрачных целей расстаться с хорошими доходами, которые я получаю со своей земли? и зачем мне истязать себя, творя добро, если столько прелатов и клириков, спокойно пользуясь своими пребендами, имея возможность во всякое время хорошо пить и хорошо есть, тем не менее обеспечивают себе царство небесное? с соседями я живу в мире; если султан Египта придет сюда, ему не поздоровится, но сам я к нему не пойду. Моя земля хороша; мне более по душе свежие родники, чем высохшие русла пустынных рек, и я довольно насмотрелся, в каком плачевном виде люди возвращаются оттуда».

Несомненно, сатирик, приписывавший в 1268 г. рыцарям, не слишком рвущимся в далекие походы, эти слова, не относил свои упреки ко всему французскому рыцарству. Однако примечательно, что настроения, которые он в такой форме критиковал, были распространенными.

Согласно хронистам, рассказавшим о проповеди Урбана II на Клермонском соборе, папа в своей речи обращался преимущественно к военной аристократии. Пожалуй, только в записи Фульхерия Шартрского в речи папы звучат слова, позволяющие предположить, что понтифик имел в виду и более широкую аудиторию: «Призываю вас обязать всех франков, пеших и рыцарей, богатых и бедных, поспешить помочь почитателям Христа и изгнать из подчиненных Христу регионов нечестивую расу». Как бы то ни было, хорошо известно, что простой народ не менее горячо, чем рыцари, откликнулся на призыв отправиться в Святую Землю. Причем пуститься в путь были готовы не только жители Франции или Центральной Италии, но и Германии, находившейся в это время под интердиктом папы (события, происходили в разгар борьбы за инвеституру). Похоже, стимулом для простолюдинов была не только и не столько проповедь папы, сколько другие обстоятельства, на которые прозрачно намекает один немецкий хронист: «…иные признавались, что были призваны к Земле Обетованной какими-то недавно появившимися пророками либо знаками небесными и откровениями; другие были побуждаемы к таким обетам всякими неудобствами жизни». Каждое из указанных здесь обстоятельств может быть проиллюстрировано фактами.

Действительно, многие средневековые историки говорят о том, что как только слухи о Клермонском соборе достигли ушей христиан, так везде, во всех краях появились говорящие на разных языках люди, которые провозглашали себя апостолами и проповедниками Христовыми и обещали сражаться за Христа против врагов Креста. К таким народным проповедникам принадлежал, например, французский монах Петр из Амьена воплощавший ожидания простых мирян от крестового похода. Своими речами Отшельник (таким было его прозвище) увлекал всех: епископов, аббатов, клириков, монахов, знать и — главное — весь народ, причем как добрых мирян, так и злодеев — убийц, воров, клятвопреступников, разбойников, которые не преминули примкнуть к его свите. Петр Амьенский проповедовал во всех замках и городах Германии и Франции, возбуждая верующих, сбегавшихся на его проповеди и заваливавших его дарами, которыми он щедро делился с народом. Обладая изумительным даром красноречия, он мог повести за собой толпы людей. Его принимали за святого, люди вырывали клочья из шерсти осла, на котором он передвигался, и благоговейно хранили их как реликвии. Видимо, проповедь Петра из Амьена отвечала представлениям простонародья о чуде. Благодаря ему появилась и новая народная версия о событиях, положивших начало крестовому походу: будто бы Петр Отшельник совершил паломничество в Иерусалим и стал свидетелем того, как неверные глумятся над христианскими святынями, устраивают в церквах стойла для скота, притесняют христиан и обдирают святых паломников. Якобы через Петра патриарх Иерусалима, с которым монах вел долгие беседы. передал западным христианам просьбу о помощи, а в церкви Гроба Господня народному проповеднику было видение: сам Христос вручил ему божественного происхождения письма, скрепленные печатью Честного Креста, и просил, чтобы Петр рассказал о бесчинствах язычников и побудил христиан отправиться в Иерусалим с целью очистить оскверненные святыни. Посетив Святую Землю, Петр Отшельник встретился с папой в Риме, показав ему письма и рассказав о бесчинствах неверных в Святой Земле. Будто бы только тогда под впечатлением рассказанного папа созвал собор и объявил о крестовом походе, а Петр подхватил его инициативу и начал проповедовать мирянам.

Охота, турниры — вот основные занятия сеньора, когда ему не надо участвовать в войне и когда он не творит собственный суд.

Охота — это не просто спортивные состязания, повод размяться, игра на ловкость: это полезное дело. Это дело нужное. Мясо, которым питались в замках, было обычно мясом не домашнего скота, а дичи — крупной, мелкой или пернатой. Ее добыча составляла задачу господ: ведь бюргерам и крестьянам не полагалось охотиться, а браконьерство жестоко каралось. Поэтому составной частью воспитания любого молодого дворянина было обучение искусству обращаться с соколом, управлять собачьими сворами, преследовать добычу на равнине и в лесу, спускать ловчую птицу на куропатку, утку или цаплю, а также травить косулю, оленя или кабана; один из излюбленных сюжетных ходов в романах тех времен — неизвестный юноша обнаруживает свое благородное происхождение не чем иным, как умением разделать тушу убитого животного.

Охота с птицей была охотой элегантной, в которой иногда принимали участие дамы; и на миниатюрах, и в текстах авторы охотно изображали красивых всадников на породистых лошадях, в праздничной одежде, скачущих галопом с ястребами на перчатках. Охота на хищного или красного зверя была делом несколько более грубым и требовала использования более сложного снаряжения.

Дорогие подписчики, на нашем канале вышел новый видеоролик. Всех приглашаю к просмотру, надеюсь вам понравится!

https://youtu.be/-QXEqq0L278?si=3qnJoEXcAdWVpjFl

В период позднего Средневековья у церкви возникло множество трудностей: в обществе господствовали антиклерикальные настроения, необходимость платить десятину раздражала людей, и в народе были широко распространены рассказы о жадных похотливых священниках. В некоторых частях Европы возникли антицерковные ереси вроде английских лоллардов, тогда как в других регионах появились мистики и движения вроде Братства общей жизни, которые не утверждали ничего возмутительного, но все же не особо вписывались в церковную иерархию. Церковь в то время чаще управлялась администраторами и юристами, а не богословами и духовными авторитетами – и, как следствие, целомудрие священников больше не вызывало такого уважения, как раньше.

Положение мирян в религиозной системе становилось все более и более значимым; все больше трудов начали писать на местных языках для простых людей – и чем больше менялась аудитория таких текстов и отношение к клирикам в целом, тем больше в религиозных трудах ценился брак. Семью стали рассматривать и ценить как микрокосм божественного порядка. Все больше людей, состоявших в браке, стали почитаться как святые; стали более распространенными exempla о добродетельных супругах. Эти положительные сдвиги в отношении к браку и семье часто связывают с протестантской Реформацией, но на самом деле их корни уходят в позднее Средневековье.

Хотя деторождение стояло в центре средневековых представлений о браке, нельзя было ограничивать всю сексуальность супругов только им. Некоторые браки были бездетными; некоторые супружеские пары уже вышли из возраста деторождения. Чтобы признать такие союзы действительными, для брака нужно было какое-то иное оправдание. Богословы обычно следовали формулировке Аврелия Августина о трех благах брака, которыми являлись proles, fides, sacramentum, или «потомство, верность и таинство».

Брак был благом, поскольку он способствовал любви и верности между супругами, а также поскольку он позволял им участвовать в одном из церковных таинств. К XII веку, когда было определено понятие о таинстве брака, стало считаться, что сам Христос установил это таинство своим присутствием на брачном пиру в Кане Галилейской. Однако, хотя любовь наряду с другими благами была целью брака, слишком сильная любовь могла привести к избыточному, порочному удовольствию. Каноник «Грациан» (сейчас известно, что приписываемый ему текст на самом деле составлялся в несколько этапов и, скорее всего, разными людьми) считал блудниками тех людей, которые женились ради сексуального удовольствия – хотя он же утверждал, что некоторые могут вступать в брак, чтобы избежать искушения.

В XII веке разгорелись ожесточенная полемика о том, что делало христианский брак действительным, и два величайших средневековых мыслителя заняли в этом споре противоположные позиции. В одном из текстов канонического права, который приписывают «Грациану», было указано, что брак не считается завершенным и имеющим юридическую силу, если он не был консумирован. Некоторые возражали, что в рамках такой логики Дева Мария юридически не состояла в браке с Иосифом, так как их брак не был консумирован (как верили средневековые богословы, утверждая, что братья Иисуса, о которых говорилось в Библии, на самом деле были его двоюродными братьями). На это возражение автор текста возражал, что брак Девы Марии и Иосифа и в самом деле не был полноценным браком. В подтверждение он цитировал, как Христос, умирая, поручил Марию апостолу Иоанну: если бы ее брак был действительным, ее бы утешал муж. Богослов Петр Ломбардский, автор «Сентенций», которые стали главной богословской книгой в средневековых университетах, утверждал, что брак заключается в момент произнесения согласия, а не консумации. Именно это мнение, которое разделяли и многие другие авторы, одержало верх; следовательно, брак Марии и Иосифа, пусть и не был консумирован, был идеальным браком – и, как утверждал живший в XIV веке Жан Жерсон, Иосиф не утешал Марию во время распятия Христа по той простой причине, что был уже мертв.

В 1197 г. папа Целестин III наложил на королевство Францию интердикт, в 1200 г. папа Иннокентий III возобновил его. Сохранился текст этого приговора. Достаточно прочесть его и отметить все церковные акты, отправление которых он приостанавливал, чтобы получить представление о том, что являлось в глазах верующих основными функциями церкви: всегда открытый доступ в церковь, где постоянно поддерживают горение лампад, повседневные и праздничные службы, месса и проповедь, чтение канонических часов, крещение детей, очищение матерей после родов, соборование больных, благословение паломников, исповедание кающихся, причащение, раздача святой воды.

Один автор второй половины XII в., писавший около 1175 г., резко отзывается о неотесанности клириков, об их застольных излишествах, об их прелюбодеяниях, о том, как они используют на содержание своих любовниц и детей «наследие Христа» и плату за мессы, которую взимают, а месс при этом не служат. Он бранит и корыстную снисходительность архидьяконов и деканов, которые за несколько добрых трапез или за монету в пять су, сунутую в руку, прощают священника, обвиненного в сожительстве, цинично заявляя, что он по крайней мере не содомит, раз у него есть женщина. Он не менее строг, хоть напрямую этого не выражает, к епископам, напоминая об их обязанностях — казалось бы, само собой разумеющихся: творить суд бесплатно, проповедовать без фиглярства, рассчитанного на то, чтобы насмешить «глупый люд», раздавать милостыню во времена больших бедствий, неурожая или войны, никого не бить, не покровительствовать своим родичам в слишком вызывающей форме.

Но этот автор, сам будучи епископом и, стало быть, зная предмет, о котором судит, окормлял Реннскую епархию — местность, о которой, не желая никого обидеть, можно сказать, что особо изысканной культурой она не отличалась; сам же он, судя по его книге, похоже, питал пристрастие к грубой образности и едким выражениям, поставив их на службу своему резкому и язвительному нраву и тем самым усугубляя эти качества.

Другой автор полтора века спустя высказывался о белом духовенстве с еще большей строгостью. Он не колеблясь говорит, что прелаты и в самые трудные времена бесстыдно претендуют на право иметь хороший стол и даже не думают скрывать, в какой роскоши живут, что деканы и получающие пребенду каноники, богато одетые, более не думают о раздаче подаяния, что кюре и капелланы — которых набирают, потому что их не хватает, где попало, даже среди невежд — слишком часто не умеют себя вести, за деньги служат мессу за мессой, а потом идут пьянствовать в таверну; а уж об их нравах и о том, что к себе в дом они вместо слуг берут женщин, и говорить нечего.

Но автор — аббат, честный аббат. Он, желая направить церковь на добрый путь, склонен оплакивать зло, которое желал бы исправить, и, возможно, отчасти забывает о том добре, которое творят, не говоря о нем.

Кого средневековые люди считали стариками?

В Средние века не только понимали, что люди проходят в жизни какие-то стадии взросления и старения, но и очень интересовались этим вопросом. Поэтому существовало несколько систем разделения человеческой жизни на возрастные периоды, придуманные очень образованными и уважаемыми учеными. Причем они, в свою очередь, опирались не только на современность, но и на античные исследования: на три стадии жизнь делил еще великий Аристотель, на семь — менее известный широкой публике (потому что в отличие от Аристотеля не был воспитателем Александра Македонского), но не менее гениальный Птолемей, который любим современными астрологами, поскольку считал, что за каждую стадию человеческой жизни отвечает определенное небесное тело. Были и чисто философские системы, например идея о четырех стадиях, соответствующих временам года, популярная, между прочим, и по сей день — ведь юность по-прежнему сравнивается с весной, а переход от зрелости к пожилому возрасту — с осенью.

По теории небесных тел, от рождения до четырехлетнего возраста в человеке доминирует Луна, затем, от 4 до 14 лет на него воздействует Меркурий, который уступает место Венере, доминирующей в жизни человека до 24 лет. От 24 до 34 лет жизнь человека находится в зените и управляется Солнцем. Затем приходит черед Марса, который длится до 46 лет, и от 46 до 58–60 лет на человека воздействует Юпитер. После 60 лет начинается закат, и в жизни человека доминирует Сатурн, до самого конца.

Бернар де Гордон из Монпелье в 1308 году делит жизнь человека на три стадии. Первая длится от 0 до 14 лет (детство), 14–35 (молодой возраст), 35–? (просто возраст). В другой своей работе он обозначает верхним пределом человеческой жизни 60 лет. То есть в его понимании, у человека сразу после 60 начинается возраст «столько не живут». Данте в своем «Пире» делит жизнь совершенно по другому: 0–25 (подростковый возраст), 25–45 (взросление), 45–70 (старение), 70–? (старость). Филипп де Новара, XIII век, предлагает следующее деление (не являясь, впрочем, медиком, но крестоносцем, поэтом, писателем и консервативным философом): 0–20 (юность), 20–40 (возраст расцвета), 40–60 (возраст созерцания), 60–80 (старость).

Что касается вариаций в рамках жизненных стадий женщин, то Винсент из Бове упоминает вскользь, что молодость женщины заканчивается после 50 лет, когда она теряет способность к деторождению. Кстати сказать, это приблизительно на 5 лет больше, чем средний идентичный период в наши дни. Остальные ученые, очевидно, предполагали, что и женщины, и мужчины проходят стадии жизни одинаково…

Что касается указов и декретов королей, то здесь имеется масса примеров, что старыми считались люди от 60 до 70 лет и старше. Список доказательств, в общем-то, просто огромен. Здесь и указ Филиппа Пятого Французского от 1319 года, разрешающий лицам старше 60 лет платить налог местному сенешалю, а не ехать ко двору короля, и указ Филиппа Шестого Французского от 1341 года о пенсиях, сохраняемых для старых служак старше 60-ти, и распоряжение Педро Жестокого от 1351 года об обязательных работах для всех, от 12 до 60, и распоряжение Эдуарда Второго Английского о военной подготовке всех мужчин от 15 до 60, и пенсия солдатам старше 60 лет Генриха Седьмого Английского, и много чего еще. Во многих регионах Европы (например, Кастилия и Леон) пенсионный возраст для служащих наступал и вовсе в 70 лет.

Есть, например, Закон о рабочей силе от 1351 года, обозначающий «пенсионным» возрастом 60 лет, после чего работник больше не был ничего никому обязан. Не верьте в «здоровый труд на свежем воздухе»! В современной Европе, снимающей с пенсионеров высокий налог, попытка поднять возраст выхода на пенсию до 67 лет вызвала бурю протестов потому, что средняя продолжительность жизни у разнорабочих и вообще людей физического труда — всего 68 лет. В 2014 году. Так что вполне вероятно, что и в Средние века люди не слишком заживались после достижения заветного рубежа. Это было бы в интересах экономики короны.

Ярмарки в средние века

Ярмарка — дело серьезное: именно там обсуждаются крупные коммерческие дела, но там же находят возможность извлечь доход и всевозможные мелкие торговцы. Однако дела на ярмарке соседствуют с развлечениями: ярмарка — это еще и праздник.

Существовали ярмарки малого и среднего значения, проводившиеся часто и почти повсеместно. Во всех городках имелись площади, обсаженные деревьями, куда каждую неделю или каждый месяц и ежегодно — в день святого покровителя населенного пункта — стекался торговый люд из соседних городков, деревень и хуторов. Но были и большие ярмарки, более редкие. Туда приезжали издалека, и они приводили в движение весь торговый люд на обширных территориях.

Одной из самых знаменитых среди этих больших ярмарок в парижском регионе была ярмарка в Ланди. Она проводилась в июне, целых две недели, между Парижем и Сен-Дени — вдоль дороги, соединяющей эти два населенных пункта. Эта дорога была одной из главных артерий, по которым циркулировала кровь, питающая большой город. Даже в обычное время здесь непрерывно двигались самые разные торговцы, крупные и мелкие. В мертвый сезон об этом можно было догадаться уже по виду стоящих вдоль нее домов, трактиров, постоялых дворов, таверн, складов и хранилищ.

Ярмарка проводилась на территории и в пользу аббатства Сен-Дени, которое собирало пошлину за нее. 1 мая несколько парижских бюргеров, представляющих все парижское купечество, отправлялись на место; там они встречались с прево Сен-Дени. Если тот не являлся на встречу, они доходили до самого аббатства, чтобы найти аббата, в его отсутствие — приора, а в отсутствие последнего — причетника. Прево, аббату, приору или причетнику поручалось распределение торговых мест. Если они этого не делали, бюргеры сами заботились о распределении, и купцы получали возможность занять отведенные им места.

Наступает день открытия. Торжественная процессия, выйдя из собора Парижской Богоматери, направляется на широкую ярмарочную площадь: начинается церемония открытия, в ходе которой епископ благословляет купеческие массы. Во время ярмарки торговля на самом Центральном рынке, то есть массовая розничная торговля, приостанавливается; похоже, одни только суконщики, могущественный цех, порой пренебрегают этим правилом, продолжая даже во время ярмарки торговать в Париже «в открытое окно». Сюда приезжают из Шампани, из Фландрии, из Нормандии, из Орлеанской и Осерской областей и из других мест. Здесь представлены все товары. Здесь можно найти всех купцов, торгующих пищевыми продуктами, твердыми или жидкими; всех, кто продает одежду, от роскошного сукна и тонкого белья до поскони и тиртена; всех, кто торгует кожами и шкурами, сафьяновыми изделиями, шорников, седельщиков, кожевников, торговцев лайкой, сапожников, пергаментщиков; всех, кто продает орудия труда, косы, серпы, топоры, колуны, буравы; всех торговцев мебелью; всех, кто продает мясной скот, дойных и вьючных животных; короче, всех, кто живет коммерцией, от богатых ломбардских банкиров и от ювелиров до бедных галантерейщиков, торгующих вразнос разношерстным товаром.

Среди бесконечных лотков, палаток, переносных лавок с соответствующими вывесками, стоят и расхаживают многочисленные покупатели и гуляющие.

С конца XII в. правоведение занимает все больше места и в учебе, и в жизни. Возрождается обучение юристов по древнеримскому образцу. С XIII в. оно привлекает в университет массу студентов и практически становится основой всего судебного механизма, который быстро засоряют бесчисленные трудности процедуры. Те, кто нашел себе место в этой новой и уже сложной машине, быстро приобрели отвратительную репутацию.

В самой школе студентов-правоведов считали самыми ленивыми и жадными из всех, кто ее посещает: так судили очевидцы. Конечно, говорил один моралист, наука «легистов» — прекрасная наука: она учит управлять людьми. Но что делают из нее те, кто ее преподает, и те, кто ее применяет? Что за болтовня на юридическом факультете, сколько пустых слов! А посмотрите на тех, кто приезжает из Болоньи, столицы юридического образования, куда они ездили совершенствоваться: они трещат, как скворец в клетке, не думая, что говорят, лишь бы это было им выгодно. Веком позже другой очевидец создаст живописную, но малоутешительную картину, описывая верховные суды и «великие дни», или заседания, Парижского парламента. На них идут толпой; говорят здесь так, как возможно это делать среди гомона людей, пришедших сюда кто из любопытства, кто от нечего делать, кто затем, чтобы интриговать и заискивать перед людьми с положением, иные — чтобы судиться, а большинство — чтобы выручить денег. Но беда тому, кто судится, если у него нет полной и сговорчивой мошны: защищай он хоть Священное писание с Евангелием, его все равно пригвоздят к позорному столбу, едва противная сторона подкупит судей.

В Лотарингии, где свирепствовало крючкотворство и процветали плутни в судопроизводстве, законники, в числе прочих дьявольских изобретений, додумались вызывать противников своих клиентов в суд в места с двусмысленными названиями, чтобы иметь возможность их осудить в одном месте в связи с неявкой, тогда как те приходили в другое. Но подобных приемов хватало и в других провинциях. Вот горькая и гневная жалоба на адвокатов, прокуроров и нотариев, написанная человеком, не имевшим причин хвалить их.

Вызвать человека в суд, — заявляет эта жертва юстиции, — все равно что избить его. Тебя отправят судиться в Реймс, судиться в Рим и велят рассылать за свой счет во все епархии письма и копии, вызовы в суд и прошения. Нет столь малого дела, чтобы эти люди не сумели превратить его в большое, будь то оскорбление или злословие, просрочка платежа или наследство, расторжение брака или неоплаченный счет, ссора или драка. Тот, кто решается судиться, быстро разоряется; когда же ты предстаешь перед судом, как бы бедно ты ни выглядел, судейские сумеют обобрать тебя — лишь бы у тебя был хоть один денье, чтобы его выманить.