Женщины за производством пасты, манускрипт из Tacuinum Sanitatis, 1370-1400 года.

Простолюдины во время Первого крестового похода

Простые люди были охвачены жаждой спасения, не меньше, чем рыцари и знать. Присоединяясь к крестовому походу, они, привлеченные обещанием папы отпустить грехи, стремились как можно быстрее попасть в рай. Именно они, по словам Гвиберта Ножанского, «подковав волов вместо лошадей и запрягая их в двухколесные повозки, на которые они грузили свой скудный скарб и малолетних детей», отправлялись в путь, а их чада, завидев замок или город, с живостью спрашивали: «Не Иерусалим ли это?».

Обычные миряне жаждали увидеть святой город, где, как считалось в Средние века, в конце времен в долине Иосафата состоится Страшный суд, и сбудется предсказанное в Апокалипсисе пророчество о нисхождении небесного Иерусалима на земной город (Отк. 21:1–2). Охваченные милленаристскими настроениями, они были готовы ожидать пришествия Господа, которое, согласно средневековым представлениям, наступит, когда будут «отмерены времена и народы» и иноверцы будут обращены в христианство. Изумленные современники событий рассказывали, как через земли христианской Европы толпами шли крестьяне и бедняки, «как будто неслыханная глупость овладела этими безумствующими людьми, так как они, оставив надежное ради ненадежного, напрасно покидали место рождения, устремляясь… к Земле Обетованной, отказываясь от своего имущества и с вожделением взирая на чужое…».

Как уже говорилось, в те годы свирепствовали засуха, неурожай, следствием чего был массовый голод, и даже самые богатые миряне терпели материальный недостаток и были вынуждены экономить свои запасы зерна. Но как только весть о походе на Восток разнеслась по городам и деревням средневекового Запада, так «недостаток зерна превратился в его изобилие».

Все стали готовиться к походу, запасаться провизией, изыскивать финансовые средства, и, подобно рыцарям, простолюдины ради похода в Иерусалим готовы были очень дешево продать все, что у них было. «Многие из тех, кто не помышлял об отъезде, и сегодня еще смеялся над теми, кто за бесценок продавал свое имущество… назавтра, внезапно охваченные тем же желанием, за несколько монет сбывали все свое добро и отправлялись вместе с теми, кого они только что высмеивали», — рассказывает хронист. Некоторые прибегали к хитрости — как, например, один монах, который нарочно выжег крест на лбу, утверждая, что «ангел запечатлел этот знак во время видения» — так ему удалось ввести в заблуждение простых мирян, которые поспешили осыпать его дарами и таким образом невольно финансировали его поход в Святую Землю.

Накануне крестового похода спутниками голода и засухи были также эпидемии. В это время в западной Франции свирепствовала эпидемия эрготизма — болезни, вызванной потреблением пораженного спорыньей (особым грибом) хлеба, обычно ржаного. Этот недуг, получивший название «священный огонь» (ignis sacer), вызывал судороги и тяжелые психические расстройства. Такие эпидемии во Франции и в прежние годы часто приводили к массовым паломничествам. Своим визитом в этот край папа Урбан II облегчил страдания бедняков и не напрасно ожидал массового энтузиазма: толпы простолюдинов были готовы сняться с нажитых мест и отправиться в путешествие на Восток. Крестовый поход казался многим, терпящим «неудобства жизни», единственным спасительным средством, путем решения всех проблем.

Борьба с обжорством в XIV и XV веках

Общественную и культурную борьбу можно увидеть в письмах флорентийского торговца Франческо ди Марко Датини и его врача Лоренцо Сассоли ди Прато, которыми они обменивались приблизительно в 1380 году. Крупный торговец, чье сукно продается далеко за морями, практикует народную традицию. Он полагает, что здоров тот, кто много ест, заботится о том, чтобы окружающие ели мясо, отправляет заболевшему слуге «три пары» цесарок, чтобы тот поскорее выздоравливал, и настоятельно рекомен­дует: «Обязательно съешь их, потому что ты не найдешь ничего лучшего и более здорового. Я буду тебе их присылать». Богатый Франческо верит в эффективность неумеренной еды: «прекрасный бульон», «жирный сыр», «свежие яйца», «мясо», «хорошая рыба», «спелый инжир в изобилии». По его мнению, залог здоровья — обильная и качественная пища. Старая традиция никуда не ушла.

Врач, в свою очередь, пытается направить его в правильное русло, привить ему сдержанность, установить ассоциацию между понятиями «стыд» и «обжор­ство» и даже пытается читать торговцу нотации: «Разве похвально говорить пожилому человеку, что тот стал жертвой собственного чревоугодия?». Поэтому в письмах врача содержатся правила жизни, отсылки к «моралистам и теологам», упоминание «смертного греха» — как моральная оценка, так и медицинский взгляд на тело: надо бережно обращаться с циркулирую­щими в нем жидкостями. Мнение торговца не совпадает с мнением врача. Переписка между ними становится очень оживленной.

Такой же накал страстей имел место в 1457 году, когда Лодовико Сфорца вызвал врача, лечившего миланскую знать. Принц желал «прописать голодание» своему сыну Джанфранческо, который казался ему слишком толстым. Это подтверждает, что отец уже стал приверженцем принципов умеренности в еде. Врач соглашается, начинает лечение, получает согласие сына, но обстоятельства делают затею невозможной: лечение нельзя довести до конца по чисто социальным причинам. Врач излагает свою мысль достаточно просто:

«Когда я дал ему понять, приведя множество аргументов, как вредно и ненужно разнообразие и избыточное количество еды, Его Превос­ходительство пообещал мне отказаться от излишеств за своим собственным столом, но сказал, что не хочет, чтобы я навязывал ему диету, когда он находится за столом с людьми благородного происхождения».

Врач четко сформулировал свою позицию. Ему почти удалось убедить пациента, но внезапно он столкнулся с препятствием: в XV веке для многих обильная еда по-прежнему ассоциируется с силой. «Стол благородных людей» служит социальным целям: изобилие позволяет добиться власти и занять высокое положение в обществе.

Есть и другие признаки того, что в XV веке все еще жива мечта о неуемном потреблении пищи: «потоки» напитков, горы огромных блюд на праздниках, устраиваемых знатью, — например, на свадьбе Филиппа Доброго и Изабеллы Португальской, состоявшейся в Брюгге в 1430 году, где вино «день и ночь» лилось фонтанами, где из пирогов и паштетов были сделаны монументальные архитектурные сооружения, в которых прятались и внезапно появлялись из укрытий люди и животные, где «горки, на которые ставились блюда» состояли из пяти этажей, «каждый из которых был два с половиной фута в высоту» . Это показное изобилие говорило о жизни — полной чаше, прекрасной родословной и здоровье.

Жонглёры в средние века

Парижская Книга тальи за 1292 г. в числе плательщиков упоминает всего трех жонглеров, обложенных, кстати, небольшим налогом; и на улице Жонглеров, выходящей на улицу Сен-Мартен, из шестидесяти персон, внесенных в реестр, всего два человека, указанные в этой книге, названы жонглерами. Таким образом, если верить самому официальному из документов и если бы не надо было как-то объяснять название улицы Жонглеров, могло бы показаться, что жонглеры в Париже были редкостью. Однако их там, как и в прочих местах, было множество; но об этих людях — которым мы обязаны столькими сведениями об окружавшем их мире, и без которых целые главы истории канули бы в забвение — мы не знали бы почти ничего, если бы они сами много о себе не писали, и если бы они не становились зачастую объектами многословной критики моралистов.

Название «жонглер» относили без разбора к очень разным людям. Жонглер — это вожак медведя, обезьян и диких собак; это наездник, вольтижирующий на лошадях; это акробат, танцор на канате, умеющий также ходить на руках, метать ножи, проноситься сквозь обручи, глотать огонь и изгибаться во всех направлениях. Жонглер — это также музыкант, это барабанщик, играющий на тамбурине, под который танцуют, трубач, задающий темп движению кортежей, певец, аккомпанирующий себе на ситоле, псалтерии или виелле. Жонглер — это еще и циркач, который показывает трюки, представляет пантомиму, изображает разных лиц; это фигляр, который дурачится и пересказывает смешные случаи; это чтец, декламирующий романы, фаблио, жесты; и, наконец, это трувер, сочиняющий рифмованные повести, песни, всевозможные литературные произведения, которые хорошо принимает публика.

Случаев, когда жонглеры собирались, чтобы заняться своим ремеслом, бывало немало; но наиболее благоприятными для них становились большие праздники, куда в надежде, что их искусство оценят, они спешили толпой, всеми способами, кто пешком, кто верхом, одетые как нищие или как князья, едва услышав объявление герольдов. В замках, помимо исключительных случаев — возвращения с войны или приема именитого иностранца, а также дней официальных церковных праздников, — проходили турниры и церемонии посвящения в рыцари или бракосочетания, дававшие талантам жонглеров наилучшую возможность раскрыться. Жонглер прочтет будущему рыцарю во время бдения над оружием назидательное житие святого или же, если юный «башелье» не настроен на суровость, просто подбодрит его, чтобы развлечь. Но больше всего шансов показать себя у всех будет в самый день праздника — посвящения в рыцари, турнира или свадьбы. Они пойдут по убранным к празднику улицам, сопровождая важных лиц или выступая во главе кортежа. На трапезе они придадут пиру больше великолепия: так, на свадьбе Робера д'Артуа, брата Людовика Святого, двое жонглеров верхом на быках под пурпурными чепраками будут трубить в трубы перед каждым новым блюдом, подаваемым к столу короля, другие же будут ублажать гостей своими песнями и звуками своих инструментов; после, когда столы унесут, они предложат всевозможные увеселения, чтобы развлечь собрание и чтобы каждый делал что ему угодно.

Сам Людовик Святой по окончании трапезы удостаивал менестрелей внимания. Другие великие мира сего, более снисходительные к забавам, часто держали у себя на службе любимого жонглера, остроумного и приятного собеседника, умевшего играть на виелле, петь, сочинять музыку и развлекать хозяина во время путешествий и прогулок либо в часы досуга. В одном романе выведен некий Жугле, профессиональный жонглер, живущий при дворе императора. Он исполняет функции камердинера, раздевает монарха, выполняет его поручения, впускает посетителей. Но он так же виртуозно играет на виелле, поет, аккомпанируя себе на этом инструменте, модные песни — собственного и чужого сочинения, знает и умеет рассказывать всевозможные сказки и фаблио. В то же время его беседа так приятна, что он становится приближенным императора; тот поверяет ему свои сокровенные мысли и советуется в делах, касающихся чувств.

Проверка на импотенцию. Декрет Грациана. Миниатюра. XIII век

В средние века если любая из сторон была неспособна к половому акту, брак можно было аннулировать. Чтобы установить, способна ли женщина к половому акту, коллегия почтенных матрон могла провести осмотр. В иных случаях женщин вызывали и для осмотра мужчины; из некоторых английских источников мы знаем, что иногда для этого вызывали проституток, которые в каком-то смысле выступали в роли привлеченных экспертов. В одном случае свидетельница дала показания о том, что она обнажила груди и согретыми у сего очага руками массировала и растирала пенис и тестикулы вышепоименованного Джона. И она обнимала и часто целовала указанного Джона… и в продолжение всего этого времени означенный пенис едва достигал трех дюймов… не увеличиваясь и не уменьшаясь в размерах.

Свидетельница и ее коллеги отругали мужчину за то, что он «позволил себе обманом жениться на молодой женщине, хотя не мог доставлять ей удовольствие и служить ей получше этого». Однако в другом деле свидетельница утверждала, что пенис мужчины был «для любой женщины в мире хорош». На рисунке из рукописи «Декрета» авторства «Грациана» изображено несколько женщин, изучающих гениталии мужчины перед судьей в рамках как раз такой процедуры.

Иногда неспособность консумировать брак приписывали не врожденным проблемам, а колдовству. Отцы Церкви и авторы раннего Средневековья время от времени писали о случаях временной импотенции по неизвестным причинам, но в XII веке идея о том, что импотенция может быть вызвана злой магией (maleficium) стала часто встречаться в юридической, медицинской и богословской литературе. Эта идея, по-видимому, зародилась в IX веке и уходит корнями в народную веру в существование различных видов любовной магии – причем в рамках этой веры зачастую не было значительной разницы между тем, чтобы приворожить мужчину, и тем, чтобы при помощи магии сделать его импотентом с другими женщинами. Впоследствии идею о любовной магии реинтерпретировали и систематизировали богословы, которые должны были работать с этим вопросом, поскольку импотенция была основанием для аннулирования брака. Наконец, в период позднего Средневековья богословы связали импотенцию с колдовством ведьм. В еврейской культуре также считалось, что колдовством можно вызвать импотенцию, и она, как и бесплодие, могла быть основанием для развода.

Однако вера в такое колдовство была характерна не только для христианских богословов в период высокого и позднего Средневековья. Она также встречается и в художественной литературе: в пример можно привести «Сагу о Ньяле», написанную в XIII веке в Исландии и повествующую о дохристианских временах. Исландец Хрут сын Херьольва в Норвегии завел роман с вдовствующей королевой Гуннхильд. Когда ему настало время возвращаться в Исландию, она сказала ему: «Если моя власть над тобой так велика, как я думаю, то не будет у тебя утехи в Исландии с женщиной, что у тебя на уме. А с другими женщинами ты добьешься чего хочешь». Он женится на Унн, которая через какое-то время сказала отцу, что она хочет развестись (что по исландским законам было допустимо):

Нет мне от него как от мужа никакого проку, хотя силой мужской он не обижен… Когда он приходит ко мне, плоть его так велика, что он не может иметь утехи со мной, и как мы оба ни стараемся, ничего у нас не получается. Но по всему видно, что по силе своей мужской он не хуже других мужчин.

Сага льстит маскулинности Хрута при описании его проблем: у него слишком сильная эрекция, хотя, по-видимому, он способен нормально эякулировать вне вагины своей жены. Интересно, что Унн убеждена: у нее есть право на сексуальное удовольствие.

Один просвещенный рыцарь, имевший вкус к морали и философии и писавший в середине XIII в. — его звали Филипп Новарский, — познакомил нас со своими взглядами на обязанности женщины и на заботы, налагаемые ее воспитанием.

Первая добродетель, которой следует обучать девушек, пишет он, — это повиновение: ведь женщины созданы для того, чтобы повиноваться. Далее, им следует прививать другие добродетели, вытекающие из главной, приучая их не быть ни дерзкими, ни ветреными, ни завистливыми, ни расточительными. Когда они дерзки на словах, им будут отвечать в том же тоне, а когда дерзки в поступках, с ними станут обращаться так, как эти поступки заслуживают; когда они ветрены, они будут болтать с людьми всякого рода, а с такой болтовни слишком часто начинаются весьма неприятные приключения; когда они завистливы, они способны даже продать себя, чтобы добиться желаемого; когда они расточительны, они разорят свой дом (что дурно для них, потому что щедрость — добродетель мужчины, а не женщины) и, может быть, в конечном счете не пожалеют собственного тела.

Нехорошо, — считает наш рыцарь, — чтобы женщина умела читать и писать, разве что для знакомства с азами религии. Ведь образованная женщина не слишком надежна. Для поклонника, который не осмеливается ни объясниться вслух, ни прислать гонца, соблазнительно обратиться к даме окольным путем, сочинив для нее какую-нибудь песню, сказку, роман или поэму.

Даме, если до нее доходят подобные знаки внимания, трудно противиться желанию ответить. Начнется переписка, которая заведет не туда. В чем должна женщина разбираться, так это в пряже и шитье: если она бедна, ей это понадобится; если она богата, ей это опять-таки понадобится, чтобы руководить работой служанок и работниц и оценивать ее.

Впрочем, праздность — дурная советчица, и то же относится к дурному обществу; поэтому надо внимательно оберегать девушек от бесед с порочными женщинами, которые горят желанием сыграть роль сводниц, равно как и от посещений молодых людей.

Отличная защита от таких опасностей — хорошие манеры: девушка должна вести себя просто и скромно, смотреть прямо перед собой, а не стрелять глазами направо и налево; о той, что на улице крутит головой из стороны в сторону или высовывается в окно, могут подумать дурно. Это не значит, что она должна быть чопорной: стесненность и деланность в поведении — недостатки. Ведь бывают праздничные дни; конечно, когда женщина находится в обществе, ей не следует быть чересчур приветливой, но хоть предпочтительно, чтобы дама была слегка высокомерна с тем, кто делает ей комплименты, но нехорошо, чтобы в ее сдержанности ощущалась принужденность.

В любом случае самое главное — безупречно держаться. Хорошее воспитание позволило иным бедным девушкам сделать хорошую партию, потому что у них было доброе имя; и наоборот, некоторых знатных дам опозорило «безрассудное поведение». Можно даже сказать, что выгоднее умело держать себя, хоть бы и не при самых высоких добродетелях, чем обладать несокрушимой добродетелью, когда той не сопутствуют хорошие манеры и внешность святой невинности.

По сути вся честь женщин укладывается в одну заповедь — быть честными телесно; если они ее соблюдают, других достоинств с них не спрашивают. Вот почему их нетрудно воспитывать, во всяком случае, если применять строгость.

Реконструкция комплекта снаряжения городского ополчения 1460-90-е годы

В 1466 году портной Маттес Кох был занесен в Лейпцигскую книгу доспехов вместе со шлемом, павизой и копьем, наряду с еще 246 другими людьми. Это наиболее часто упоминаемое сочетание снаряжения. В 1476 году Маттес Кох был принят в члены Лейпцигского стрелкового братства.

Описание армий периода раннего феодализма

Описание императора Восточной Римской империи Льва VI, который правил в Константинополе в 886 – 912 годах.

«Франки и лангобарды храбры и дерзки сверх меры, хотя последние уже не те, какими были когда-то: они рассматривают малейшее движение в сторону тыла как позор и будут сражаться всякий раз, когда вы предлагаете им это. Когда их всадникам приходится туго в кавалерийском сражении, они слезают с лошадей, отпускают их и скорее будут биться, стоя спиной к спине, против численно превосходящих сил противника, нежели станут спасаться бегством. Стремительная атака франкской кавалерии, вооруженной прямыми длинными мечами, копьями и щитами, столь страшна, что лучше всего уклониться от генерального сражения с ней до той поры, пока все шансы не будут на вашей стороне. Следует воспользоваться отсутствием у них дисциплины и порядка. Происходит ли сражение в пешем или конном строю, они нападают плотной, неповоротливой массой, которая не может маневрировать, потому что у них нет ни организации, ни выучки. Племена и семьи стоят все вместе, составляя воинские отряды, присягнувшие на верность своим вождям, но у них нет ничего, что могло бы сравниться с нашим четким делением на батальоны и бригады. Поэтому они быстро приходят в замешательство, если на них внезапно напасть с фланга и с тыла – это легко сделать, так как они совершенно беспечны и пренебрегают выставлением дозоров и конных кавалерийских постов и не производят должный осмотр местности. Они располагаются лагерем беспорядочно, не строя вокруг укреплений, так что их легко разбить в пух и прах, если атаковать их ночью. Ничто не приведет к большему успеху в борьбе с ними, чем ложное бегство, которое приводит их в засаду, так как они ведут преследование поспешно и неизменно попадают в западню. Но, возможно, самой лучшей тактикой является затягивание военной кампании и заманивание их в горы или в бесплодную местность, так как они не заботятся о своем снабжении продовольствием, и когда их запасы истощаются, их энергия улетучивается. Они плохо переносят голод и жажду и после нескольких дней лишений бросают свои знамена и незаметно, как можно скорее, ускользают в свои края. Ведь они лишены всякого уважения к своим военачальникам – один дворянин считает себя не хуже другого, – и они сознательно не будут подчиняться приказам, когда становятся недовольны. Их вожди не лишены слабости поддаться искушению и получить взятку; умеренная сумма денег сорвет один из их военных походов. Поэтому в целом более легким и менее дорогостоящим методом борьбы с франками будет изматывание их армии в небольших стычках, затягивание боевых действий в бесплодных районах и отсекание их от запасов продовольствия, чем попытки разбить ее одним ударом».

На изображении: Лев VI перед Христом. Мозаика в соборе св. Софии

Похотливость вдов в средние века

Повторный брак для вдов был допустим юридически, но некоторые клирики его не одобряли: идеалом была бы верность покойному супругу и целомудрие после того, как женщина исполнила свой долг по продолжению рода мужа. Отношение к повторному браку в восточной церкви было еще более негативным – как для мужчин, так и для женщин: вопрос о том, могут ли овдовевшие священники жениться повторно, вызывал горячие споры, а вдовы священников вызывали значительное общественное порицание, если снова выходили замуж. Но образ похотливой вдовы встречается в средневековой культуре повсюду. В одной истории из «Сатирикона» Петрония вдова отправляется в усыпальницу оплакивать тело супруга, где встречает воина, которого приставили охранять тело распятого преступника, чтобы родственники не смогли забрать его. Пока же она занималась сексом с воином, тело преступника украли. Воин испугался наказания, и тогда вдова предложила вынуть тело ее мужа из могилы и прибить к кресту. Этот рассказ подсказывает, что даже убитые горем вдовы настолько сластолюбивы, что они отбросят горе и верность супругу ради первого встречного. Эта история появилась в сборнике exempla для проповедей и в других текстах, а также в фаблио под названием «Женщина, которая дала себя трахнуть на могиле мужа» – и снова женщина играет здесь пассивную роль. В этом рассказе вдова рыдает над могилой мужа, и один прохожий говорит ей, что его жена умерла из-за него. Когда она спрашивает, как именно он погубил ее, он отвечает: «Трахаясь». Она говорит ему, что больше не хочет жить и просит освободить ее от оков этого мира так же, как он освободил свою жену.
Сладострастие вдовы было опаснее, чем желания девственницы, поскольку оно опиралось на опыт, а не только на воображение: его разбудил брак.

Взятие Иерусалима в 1099 году

Уже в начале июня 1099 г. уменьшившаяся в несколько раз армия стояла под стенами священного города. Цель их трехлетних скитаний была достигнута… После неудачной попытки штурма крепостных стен Иерусалима крестоносцы приняли решение готовить осаду города. Неожиданную помощь оказал им прибывший в Святую Землю генуэзский флот — он доставил все необходимое для сооружения осадных машин. В результате непродолжительной военной операции, длившейся с 7 июня по 15 июля, город был взят.

Картина захвата Иерусалима была ужасающей: торжествующее христианское войско буквально потопило мусульман и евреев в их собственной крови. Весь гнев, который накопился за долгие месяцы мучительного похода, был обращен на «врагов Бога», сокрушить которых призывал папа на Клермонском соборе, все алчные инстинкты крестоносцев при виде богатой добычи пробудились с полной силой… Но рядом со зверствами и проявлениями самых грубых инстинктов необъяснимым образом уживалось благочестие. После завоевания города Готфрид Бульонский, «сняв кольчугу и надев власяницу, босым покинул стены города и со смирением обошел вокруг города, а затем через Золотые врата, что напротив Масличной горы, он предстал перед Гробом Господним, и, беспрестанно проливая слезы, молясь и вознося осанну, благодарил Бога за то, что удостоился увидеть то, что всегда более всего желал увидеть». Вид освобожденного Иерусалима вызывал у многих крестоносцев прилив религиозных чувств — начались коллективные литании, покаянные процессии, крестные ходы, напомнившие воинам об изначальном смысле их похода, который по существу был паломничеством к святым местам. Итак, цель экспедиции была достигнута, путешествие завершено. Согласно обычаю христианских пилигримов, рыцари окунулись в водах Иордана и собрали пальмовые листья в Иерихоне. Выполнив данный ими обет, многие крестоносцы вернулись домой. В Иерусалиме оставалось всего лишь несколько сотен рыцарей во главе с Готфридом Бульонским, который из благочестия отказался стать правителем нового основанного крестоносцами государства — Иерусалимского королевства — и принял титул «защитника Гроба Господня». Успехи западноевропейских крестоносцев были грандиозными — они завоевали Иерусалим, создали несколько государств, вассальных по отношению к Иерусалимскому королевству — Антиохийское княжество, графства Эдессы и Триполи…

Легкие победы христиан можно было бы объяснить слабостью их врагов — ведь в то время на Ближнем Востоке шла постоянная борьба между арабами, распространявшими свою власть на Египет и часть Палестины, и турками-сельджуками, которые владели остальными ближневосточными землями — мусульманский мир был существенно раздроблен. Однако, не взирая на политические реалии, крестоносцы были склонны объяснить свои победы исключительно божественным вмешательством. В самом деле, каким образом столь малочисленное и плохо обеспеченное войско сумело завоевать огромные территории? В письме, посланном крестоносцами из Антиохии на Запад в январе 1098 г., говорилось: «Как так — один против тысячи? Там, где у нас граф, у них 40 королей, где у нас войско — у них легион, где у нас рыцарь — у них герцог; где у нас пехотинец — у них граф, где у нас крепость — у них королевство. Мы не полагаемся ни на численность армии, ни на наши силы, но мы доверяем защите Христа и верим в справедливость, находясь под прикрытием Георгия и Теодора и Деметрия и блаженного Власия — сопровождающих нас воинов Христа».

Миниатюра с изображением чистилища, братья Лимбург, Великолепный часослов герцога Беррийского.

Безусловным шедевром шедевров позднесредневековой-ранневозрожденческой северной живописи является Les Très Riches Heures du Duc de Berry - Роскошный Часослов герцога Беррийского. Это одна из самых известных иллюминированных книг 15 века. Хранится Часослов в Музее Конде в Шантийи. Можно сказать, что в Часослове герцога Беррийского находится исток как нидерландской, так и французской живописи.

Основная часть манускрипта была создана миниатюристами и ювелирами братьями Полем, Жаном и Эрманом Лимбург, очевидно, между 1412 и 1416 гг. Сам текст, заглавные буквицы, декорации и позолота, скорее всего, исполнены другими мастерами. Часослов был заказан Жаном, герцогом Беррийским. Братья Лимбурги не закончили книгу. Они, как и сам граф, скончались в 1416 году от чумы или на войне. Из 129-131 миниатюр при жизни Лимбургов было создано 65. В источниках манускрипт впервые упоминается в 1416 году.

Как правило, часословами, или часовниками назывались рукописные книги. Они начинались с календаря, который обычно сопровождался изображениями трудов и развлечений в различные времена года и знаками Зодиака. Далее следовала Литургия, приуроченная к определённому часу, состоявшая из библейских чтений, молитв. Часослов украшался миниатюрами и был одет в великолепный переплет. Как правило, часослов дарили на бракосочетание, рождение первенца и многие другие торжества. Так же часослов содержал ряд сведений практического характера по астрономии, астрологии, медицине и другим отраслям знаний, что делало его, не только желанным подарком, но и своеобразной домашней энциклопедией.

Обретение святых реликвий крестоносцами

По пути к Иерусалиму рыцари постоянно находили все новые христианские реликвии. Их обретение крестоносцы тоже рассматривали как знак божественной помощи. На самом деле, многие из участников похода несли с собой в поход реликвии, веря в их чудодейственную силу. Известно, что у Готфрида Бульонского был реликварий с мощами св. Симеона, а у сопровождавшего армию папского легата Адемара де Монтейля был кусочек Древа Животворящего Креста. Во время пребывания в Константинополе крестоносцы имели возможность своими глазами увидеть ценнейшие реликвии, прежде всего связанные с Иисусом Христом, а также мощи самых известных святых — этот контакт с Византией, несомненно, усилил их благочестие. В «царском городе» (Urbs Regia) крестоносцы разными путями обзавелись реликвиями, благодаря чему, например, Роберт Фландрский стал обладателем ценнейшей святыни — руки св. Георгия, и потому получил прозвище «сына святого Георгия». Продвигаясь по Сирии, крестоносцы находили все новые и новые реликвии — палец св. Андрея, копье св. Лонгина и др. Особенно благодатной в этом отношении была Палестина. Вся Святая Земля была для крестоносцев святыней, запечатлевшей контакты с Христом, пророками и апостолами. Один из центральных эпизодов Первого крестового похода — чудесное обретение вышеупомянутого копья св. Лонгина. В многочисленных, длившихся месяцами видениях ев. Андрей являлся скромному провансальскому воину-монаху Петру Варфоломею, указывая место захоронения копья в церкви Св. Петра в Антиохии. В самый трудный момент сражения за Антиохию Петр Варфоломей поведал о реликвии Раймунду Сен-Жильскому — ведь апостол Андрей предназначал ее именно этому вождю крестоносцев, обещая, что несущий в битве копье будет непобедим. Рассказы Петра Варфоломея не были приняты на веру всеми, и он должен был подвергнуться зверской архаической пытке — «божьему суду», связанному с испытанием огнем. Взяв копье, Петр в одной тунике бесстрашно вошел в огонь и, на мгновение задержавшись в центре пламени, вышел из него живым. Через короткое время после испытания он скончался от ожогов и ран, которые нанесли ему толпы фанатиков, желавших дотронуться до него или оторвать кусочек его рубашки. Тем не менее последовавшая вскоре за обретением реликвии победа над турками была приписана именно действию Святого Копья. В глазах крестоносцев эта важнейшая находка была знаком свыше, проявлением помощи Бога христианам.

Самая драгоценная реликвия, сулившая им помощь Бога, была обнаружена в Палестине уже после взятия священного города. Это частицы Древа Честного Креста, которые были найдены будущим патриархом Иерусалима Арнульфом де Шоком в Иерусалиме в церкви Гроба Господня, и уже в следующем бою он нес эту реликвию перед войском. Честной Крест сопровождал крестоносцев во многих сражениях, его присутствие символизировало поддержку Бога и вызывало огромное религиозное воодушевление воинов. Во всех событиях, связанных с обретением этих драгоценных святынь, крестоносцы видели волю божественного Провидения.

Чудесная власть Бога проявлялась также в многочисленных видениях. В походе крестоносцам часто являлись Христос, Богоматерь и святые Петр, Андрей, а по мере перехода через бывшие владения Византии в Малой Азии также греческие святые — блаженные Георгий, Деметрий, Теодор. Эти видения были то утешительными, то грозными. Святые советовали и отдавали распоряжения, упрекали и ободряли. Через своих посредников — иногда святых, а иногда и погибших во время пути крестоносцев — Бог порицал участников похода за неправедное поведение, требуя очищения от грехов, либо ободрял, обещая в битвах выступить на их стороне.

Крестоносцы устраивали покаянные процессии, коллективные литании, совершали богослужения с тем, чтобы заслужить одобрение Бога. И святые, как уже упоминалось, поддерживали участников похода в сражениях. Так, по рассказам хронистов, в битве при Дорилее войско крестоносцев вели два всадника в блестящих доспехах — то были ев. Деметрий и св. Георгий.

Хокон и Скуле Бордсон. Миниатюра из исландского кодекса «Книга с Плоского острова», XIV век.

В 1240 году в Норвегии закончилась длившаяся более века эпоха гражданских войн. Период междоусобной вражды начался в 1130 году, когда после смерти короля Сигурда I Крестоносца многочисленные претенденты на престол развязали серию военных конфликтов. В основе этих конфликтов была неясность норвежских законов о престолонаследии, социальное положение крестьян и борьба между церковью и королем. В конце XII века в борьбе за власть сформировались две враждующие партии — биркебейнеры (главным образом крестьяне) и баглеры (представители аристократии и духовенства), каждая из которых попеременно выдвигала своих кандидатов на норвежский трон. В 1217 году по обоюдному согласию партий королем был избран несовершеннолетний Хокон IV, чье назначение было задумано как временное решение. Регентом при новом монархе стал ярл Скуле Бордсон, который в 1239 году из-за разногласий с уже взрослым Хоконом IV поднял восстание, провозгласил себя единоличным правителем и короновался в городе Тронхейме. После того как восстание было подавлено, а Скуле убит, в 1240 году Хокон IV утвердился как самостоятельный и независимый правитель и в Норвегии началась новая, золотая эпоха развития.

Поход Юстиниана в Северную Африку

В 530 году король вандалов был свергнут, и на престол взошел его двоюродный брат Гелимер. Юстиниан сделал вид, что встревожен, и отправил Гелимеру требование восстановить в правах законного короля. А получив дерзкий ответ, собрал своих советников и предложил пойти на вандалов войной. Не сказать, чтобы они его поддержали. Советники сразу припомнили разгром 468 года, а заодно заявили, что войска устали после недавней войны с персами. К тому же воевать – затратно, а успех был сомнителен. Юстиниан уже, было, начал соглашаться с этими доводами, но в этот момент ко двору прибыл епископ и попросил аудиенции у властителя. Он заявил, что во сне ему явился Господь и велел просить императора за страдающих халкидонян, вынужденных жить в Северной Африке под владычеством ариан. Это решило дело. Юстиниан решил воевать.

У него были основания верить в себя и пренебречь мнением советников. Византийская армия к тому времени сильно изменилась, и ее боевые порядки уже ничем не напоминали те неуклюжие колонны, которые были разгромлены готами в сражении при Адрианополе в 378 году. Теперь большую роль в ней играла конница, способная противостоять самому мобильному противнику. А поскольку экипировка и вооружение всадников были делом затратным, некоторые подразделения были фактически личными дружинами состоятельных офицеров, которые платили им из собственного кармана. Эти командиры были важны для Юстиниана, поскольку, в отличие от Константина, Валента и Феодосия I, он никогда не вел свои войска в бой лично и ему нужно было найти надежного военачальника для войны на западе. Выбор пал на Велизария, конница которого насчитывала больше тысячи воинов. Назначение это было несколько спорным. Именно Велизарий одержал блестящую военную победу над персами у крепости Дара в 530 году, но год спустя показал себя куда хуже в битве при Каллинике и, как некоторые говорили, покинул тогда поле боя, уплыв по реке Евфрат в лодке. Вполне вероятно, однако, что главной причиной этого выбора стало богатство Велизария, поскольку Юстиниан не желал вкладывать слишком много в эту кампанию: он предоставил Велизарию всего 15 000 человек, на порядок меньше той армии, которая потерпела поражение в 468-м. Поэтому собственные ресурсы командующего должны были сыграть решающую роль в успехе кампании.

Как оказалось, выбор был удачным, и мрачные прогнозы не подтвердились. Военная кампания Велизария была исключительно успешной. Высадившись в Капут-Ваде (современный Тунис) летом 533 года, византийская армия застала вандалов врасплох и двинулась на Карфаген, не встречая какого-либо сопротивления. Только когда она была уже в 15 километрах от города, Гелимер со своим войском подоспел, чтобы преградить ей дорогу. В последовавшем коротком сражении византийцы разгромили вандалов и уже через несколько дней торжественно вступили в Карфаген. В начале следующего года король Гелимер и вандалы сдались, и провинции Северной Африки вновь стали частью Византии. В конце лета Велизарий вернулся в Константинополь, чтобы принять участие в триумфальном шествии, после которого на ипподроме плененный Гелимер преклонил колени перед победителем Юстинианом. Впечатляющая победа в Африке был увековечена в мозаике, которая украсила внутренние своды новых Медных ворот Юстиниана.