Зловонная грязь в средневековом Париже

В «Хрониках Сен-Дени» (Chroniques de Saint-Denis) описан следующий эпизод: «Как-то раз король [Филипп Август] в бодром расположении духа прогуливался по своему дворцу. Ему захотелось выглянуть в окно, чтобы подышать свежим воздухом. Как раз в этот момент проезжающая по улице повозка завернула за угол, подняв при этом огромную тучу грязи и нечистот, покрывавших дорогу, и это невыносимое зловоние достигло носа короля. Когда он почувствовал этот ужасный запах, его хорошее настроение мигом улетучилось, и он тут же закрыл окно». Считается, что именно этот инцидент заставляет короля покрыть мостовыми главные улицы Парижа.

Друзья, давненько у нас не было конкурса, а посему объявляем новый конкурс! В качестве приза выступает книга «Политика и власть в Европе эпохи раннего Средневековья» Ханса Хуммера 👑

👇🏻Условия участия в розыгрыше:

✅Подписка на наш телеграм канал Записки о Средневековье

✅Подписка на телеграм канал Издательство Библиороссика

✅Оставить любой комментарий (например участвую), благодаря нему мы и определим победителя конкурса методом случайных чисел.

Автор книги, Ханс Хуммер, — выдающийся профессор истории в Университете Уэйна и автор десятков статей на тему поздней античности и раннесредневековой Европы. Его работа "Politics and Power in Early Medieval Europe" была отмечена премией Дэвида Пинкни, ежегодно присуждаемой самой выдающейся книге по истории Франции.

В книге «Политика и власть в Европе эпохи раннего Средневековья» Хуммер детально исследует функционирование политической власти в Европе с 600 по 1000 годы н. э., акцентируя внимание на регионе Эльзас.

Эльзас, находящийся на пересечении политических интересов и традиций, становится идеальной площадкой для анализа сложных взаимодействий между местной и центральной властью. Автор подчеркивает, что особую роль в этом процессе сыграли монастыри и родовые группы.

Хуммер погружает читателя в контекст раннего Средневековья, показывая, как формировались важные политические структуры и общественные нормы.

📩 Заказать книгу также можно по почте sales@bibliorossicapress.ru

🎁 4 февраля случайным образом выберем двоих победителей!
Доставка книги по территории РФ

Рождественская месса. Миниатюра из Великолепного часослова герцога Беррийского братьев Лимбург. XV век

Начиная с раннего Средневековья над всем властвовала христианская церковь, а инструментальная музыка в церкви развивалась как сопровожде­ние, поддержка евангельского слова, которое всегда главенствовало — ведь «в начале было Слово». Поэтому ранние капеллы — это и люди, которые поют, и люди, которые поющим аккомпанируют.

В какой-то момент появляется слово «оркестр». Хотя не всюду одновре­менно. В Германии, например, это слово утвердилось гораздо позднее, чем в романских странах. В Италии orchestra всегда означало именно инструментальную, а не вокальную часть музыки. Слово orchestra было заимствовано напрямую из греческой традиции. Итальянские оркестры возникли на рубеже XVI–XVII веков, вместе с появлением жанра оперы. И из‑за необычайной популярности этого жанра слово это быстро завоевало весь мир. Таким образом, можно с уверенностью сказать, что у современной оркестровой музыки два источника: храм и театр. А в Германии долгое время держались за средневеково-возрожденческое название «капелла».

Реконструкция облика дружинника Руси

Культурные слои зафиксировали и сохранили для нас свидетельства о последних часах жизни тысяч людей. На многих поселениях жизнь после погромов замерла, никто не вернулся, чтобы похоронить павших и, разобрав пожарища, отстроиться и жить дальше, потому что зачастую возвращаться было некому. Ярким примером служит Городец Волынский — летописный Изяславль, разрушенный в 1237 г. На площадях найдены сотни костяков со следами насильственной смерти, изрубленных саблями и расстрелянных из луков. Интересно, что, зайдя так далеко на запад, монголы оказались настолько перегруженными добычей, что Изяславль не стали подвергать планомерному разграблению, о чем говорят ценные ювелирные украшения, не снятые с трупов.

Изяславльские раскопки (проводились в 1960 г. волынской экспедицией М. К Каргера) выявили редкое свидетельство воинского героизма и самопожертвования. В воротах, погребенный под развалинами сгоревшей надвратной башни, лежал скелет в кольчуге и шлеме с мечом в руках. Неизвестного воина археологи условно окрестили «сотником» из-за дорогого, позолоченного шлема, явно недоступного рядовому бойцу. Среди костей было обнаружено множество стрел, а меч был весь иззубрен и поведен от ударов. Нетрудно догадаться, что «сотник» в одиночку защищал ворота, давая возможность своим товарищам отступить к внутренним укреплениям. Изрубленный меч и наконечники стрел ясно указывают на то, что монголы долго пытались, но не смогли пройти мимо грозного воина в узких воротах, после чего расстреляли его из луков. Можно предположить, что враги, прорвавшиеся через пролом в стене (зафиксированный археологически), подобрались к нему сзади.

Реконструкция воспроизводит возможный облика неизвестного героя изяславльской дружины. Шлем: корпус шлема (обнаруженного в обломках) имел куполовидную форму, конструктивно состоявшую из трех подтреугольных сегментов (один образовывал налобную часть, два других — на затыльную; классическая конструкция шлемов данного типа), соединенных посредством пайки бронзовым припоем. Тулья шлема имела значительную глубину, закрывая виски и образуя спереди прямоугольный лицевой вырез, закрытый полумаской. Полумаска укреплена на корпусе посредством трех заклепок в центре и по бокам. Она имеет выраженные надглазные выкружки, профилированные наносник и брови. Наносник достаточной длины, чтобы закрыть лицо до рта. К нему, вероятно, подвешивалась кольчужная бармица. Весь шлем был покрыт позолотой, полумаска, видимо — серебрением. Толщина изделия колебалась от1 до1,5 мм. Вес без бармицы составлял около 1,5 кг (Государственный Эрмитаж).

Кольчуга: имела вид рубахи с подолом до колен и рукавами до локтя. Предположительно была снабжена расстежным воротом с невысокой стойкой. Кольца набраны по традиционной схеме: одно в четыре. Сечение колец плоское. Вероятно, ряд колец клепался «на гвоздь», ряд — паялся. Внешний диаметр колец 12 мм, толщина, 1,5 мм. Предположительный вес кольчуги— 10—12 кг (Государственный Эрмитаж).

Наручи: в комплекте вооружения «сотника» обнаружены не были, приводятся гипотетически по находке наручей в селе Сахновка Киевской области (слой монгольского погрома 1237 г.). Сахновская находка конструктивно состоит из двух основных деталей — створок полуцилиндрической формы. Основная пластина закрывала предплечье снаружи от кисти до локтя, незначительно расширяясь к окончанию. В области локтя пластина имеет приостренную форму и выкована в виде объемной чашки для лучшего облегания руки. Внутренняя створка — «черевица» — приблизительно в два раза короче и соединяется с основной пластиной посредством двух стальных навесных петель. Вокруг кисти обе створки имеют незначительную отбортовку для придания жесткости и предохранения кисти от возможного натирания жестким краем наруча. Толщина всего изделия около 1,2 мм. Вес около 450 г.

Щит: не сохранился, видимо, сгорел в пожаре. Сохранившиеся европейские аналоги состоят из цельной колотой доски (чаще всего липовой) толщиной около 7—10 мм, иногда усиленной изнутри тонкими вертикальными рейками (около 5 мм).

Пивовар Хертель за работой. Иллюстрация из Книги ремесел приюта Двенадцати Братьев. Нюрнберг, конец XV — начало XVI века

В верхнем левом углу можно заметить звезду Соломона. Как минимум с XIII века они начинают встречаться в качестве защитного знака также у иудеев и христиан. При этом звездами Соломона помечали не только христиан­ские амулеты или еврей­ские мезузы, но и, например, церкви или даже пивные. До сих пор пивную в Баварии или Баден-Вюртемберге можно узнать по вывеске-магендавиду, и тот же знак печатают на подставках для пива. Скорее всего, гексаграмма использовалась пивова­рами в качестве талисмана, защищающего заведение от пожаров и других несчастий.

Как банкиры в средние века превратили риск в товар?
Ч.1

Во все времена профессия купца была связана с риском: если купец идет за море, его корабль может потопить налетевшая буря, на него могут напасть пираты или платяная моль. Если он едет по суше, например, на ярмарку, ему неудобно везти с собой большую сумму денег: не ровен час нападут разбой­ники. Конечно, можно нанять охрану, но и это не всегда помогает. В начале XIV века папа Иоанн XXII послал 60 000 флоринов из Авиньона в Ломбардию под охраной 150 всадников — несмотря на это, половину груза разграбили.

В общем, деньги везти не хочется, тем более что по приезде их все равно надо будет менять на местную валюту. Как поступить? В конце Средневе­ковья са­мым простым способом решить эту проблему были векселя. Работали они таким образом: купец, допустим, из Флоренции, шел к банкиру, давал ему деньги и получал в обмен специаль­ный документ, вексель. Этот вексель он вез на ярмарку в другой город — пусть это будет Лион — и отдавал местному ди­леру, а тот выплачивал купцу оговорен­ную сумму. После этого произво­дился зачет: флорентийский банкир перево­дил деньги коллеге в Лион, вексель пога­шался, и все были довольны.

Каза­лось бы, купец решил свои проблемы, он теперь рискует меньше. Зато больше рискует тот, кто принял вексель. Он только что заплатил кучу денег в обмен на документ. А если документ окажется липовым? Или флорентийский банкир, который поставил под ним подпись, разорится и не сможет по нему заплатить? Или даже флорентиец вышлет деньги в Лион, а они не дойдут? Конечно, банки­ры ввязыва­лись в авантюры с векселями не просто так — они зарабатывали на та­ких опера­циях. Получается, что банкир принимал на себя часть рисков купца и брал с него за это деньги. Чужие риски — главный источник доходов банков во все времена.

Профессия банкира появилась намного раньше, чем само слово, но как бы ни назывались такие люди, зарабатывали они на своем умении оценивать риски и управлять ими: стоит ли принимать у купца вексель или давать ему в долг, как можно подстраховать себя от лишних неприятностей? К примеру, для того, чтобы уменьшить риск невыплаты по векселям, можно завести отделения по всей Европе — и посадить управлять ими своих родственников или нанятых менеджеров. Гораздо проще поверить векселю, который подписал хорошо знакомый тебе человек. Успешные банки — от Медичи до Ротшиль­дов — действовали именно так. И родственники, конечно, доставляли меньше проблем, чем нанятые сотрудники. 

Однако даже если филиалы ведут себя дисциплинированно, само их суще­ствование — это уже риск. Например, в 1521 году флорентийские банки полу­чили жесто­кий удар, когда король Франциск конфисковал их собствен­ность во Франции: в Лионе, Париже и Бордо. Флорентийцы так и не смогли опра­виться от этого удара, и банковский центр Европы переехал сначала в Геную и Вене­цию, а потом в Бельгию и Голландию.

Непредсказуемое поведение королей всегда было большим риском для банкиров, и не только потому, что короли могли нанести физический урон, но и потому, что они были главными заемщиками, постоянно залезали в долги, а потом очень неохотно их возвращали. Рассказывают, что когда английский король Генрих III выходил на улицу, за ним по пятам бегали озлобленные кредиторы. А когда он умер, его сын Эдуард назанимал новых денег, чтобы расплатиться по долгам отца и спасти его душу из чистилища.

В  XIV веке три главных флорентийских банка, принадлежавшие семействам Барди, Перуцци и Аччайоли, разорились из-за королевских дефолтов. Один только английский король Эдуард III задолжал им больше миллиона флоринов и отказался платить. Зная, что королям давать деньги рискованно, банкиры выставляли им огромные проценты, в несколько раз выше, чем купцам. Кроме того, монархам приходи­лось искать поручителей и предоставлять залоги. Король Иерусалима Бодуэн II брал в долг под залог собственной бороды, а его тезка из Константинополя заложил терновый венец Спасителя. Позже этот венец выкупил французский король Людовик IX, и он хранится в Нотр-Даме. 

Как банкиры в средние века превратили риск в товар?
Ч.2

Долговые проблемы создавали совсем не только короли: город Брюгге, напри­мер, в конце XIII века взял кредит у семьи Креспен из Арраса, но тут же залег на дно и отка­зался его выплачивать. Наследники кредиторов судились с горо­дом почти сто лет и в результате согласились отказаться от претензий всего за 1 % от сум­мы долга.

До поры все эти риски оправдывались. Даже если король или свободный город не возвращали кредит вовремя, они могли расплатиться по-другому, например торговыми привилегиями. В конце XV века Эдуард IV в обмен на кредиты давал итальянским банкирам лицензии на вывоз итальянской шерсти.

Но полагаться на царственную дружбу было слишком рискованно. Могуще­ствен­ные заемщики так часто не возвращали долги, что в какой-то момент банкирам просто при­шлось пойти во власть, чтобы защитить себя от убытков. В XV веке клан Медичи использовал свой банк для того, чтобы захватить власть во Флоренции и породниться с европейскими монархами. В начале XVI века финансист и предприниматель Якоб Фуггер потратил целое состояние, чтобы подкупить выборщиков и сделать императором Священной Римской империи совсем юного тогда Карла V. Для этих целей он собрал целый консорциум из немецких и итальянских банкиров. Впрочем, большую часть риска, полмил­лиона флоринов, Фуггер взял на себя, не имея даже приличного залога, — и не прогадал. Через некоторое время он получил от новоиспечен­ного импе­ратора очередную монополию на добычу серебра.

Европейские короли вели войны на заемные средства, и уже поэтому банкиры играли все более важную роль в политике. В XVII веке испанский король Филипп проиграл войну крошечным Нидерландам: одной из причин, как считается, было его плачевное финансовое положение. Испанской короне в долг давали под 40 %, а Нидерландам кредит обходился в 10 раз дешевле. Не то чтобы банкиры специально желали победы Нидерландам в освободи­тельной войне. Просто они ценили кредитоспособность республики выше, чем личное слово короля Филиппа — и этим определили исход дела.

В XIII веке Венецианская рес­публика выпустила долговые обязательства, которые были уже настоящим рыночным товаром, их можно было покупать и продавать, ничего не спра­шивая, как картошку на рынке.

Конница Руси XIII века

Комплекс вооружения домонгольской Руси в основном соответствовал рыцарским стандартам Западной Европы. Конечно, об институте рыцарства на Руси серьезно говорить нельзя. Русский дружинник далек от понятия рыцаря, по крайней мере, от внутреннего наполнения этого термина. Тем не менее внешние атрибуты княжеских дружин заставляли европейских коллег — профессиональных воинов — признавать их равными себе, то есть рыцарями.

Западноевропейские письменные источники XIII в. то и дело именуют русских тяжеловооруженных дружинников термином «рыцарь». Например, в одной английской хронике русские князья названы «суровыми рыцарями». В самом деле, историческая аберрация близости не позволила бы современнику уловить тонкие отличия, доступные современному исследователю.

Западноевропейские письменные источники XIII в. то и дело именуют русских тяжеловооруженных дружинников термином «рыцарь». Например, в одной английской хронике русские князья названы «суровыми рыцарями». В самом деле, историческая аберрация близости не позволила бы современнику уловить тонкие отличия, доступные современному исследователю. Защитное снаряжение полностью прикрывало жизненно важные области тела, не уступая западным аналогам ни надежностью, ни красотой отделки. Щиты, длинные копья, мечи и сабли — все это было приспособлено для решительной конной сшибки — традиционной тактики рыцарского боя. Следуя общеевропейским тенденциям развития военного дела и вооружения, Русь активно участвовала в этом эволюционном процессе. Так, многими деталями боевого снаряжения Европа была обязана именно Руси, как, например, колесцовым шпорам (шпорам со «звездочкой»), которые прослеживаются в археологических памятниках с первой половины XIII в.: на полвека раньше, чем где-либо.

Тактика боя и употребления всего комплекса боевых средств были отработаны в многочисленных войнах и стычках с самыми разными врагами — от германцев и шведов до литовцев и половцев и, конечно, со своими соседями из других княжеств. Тем не менее весь предыдущий опыт принес мало пользы в борьбе с монголами, самым опасным неприятелем из всех, с которыми приходилось встречаться русским городам-государствам. Первым сигналом о полной неготовности Руси к встрече с этой опасностью было сокрушительное поражение в битве на реке Калке 1223 г. Однако ни княжеско-боярская аристократия, ни вечевые собрания городов не обратили на это должного внимания, хотя, несомненно, знали о череде военных успехов монголов на востоке. И вот в 1230 гг. тумены хана Бату оказались на голову сильнее русских княжеских войск. Однако воинская честь не позволяла отступать перед врагом. Одна за другой дружины вступали в неравную схватку и оказывались разбитыми.

Инфляция в средние века
Ч.1

Как работает инфляция с точки зрения экономиста? Представьте, что в одно­часье каждый из нас стал в два раза богаче: мы проснулись утром и обнару­жили, что у нас в бумажнике в два раза больше денег. Мы пошли в кафе, в мага­­зин, на рынок, и то, что вчера мы не могли себе позволить, теперь вроде бы можем купить. И продавцы довольно быстро это замечают — они понимают, что вчера за дорогим апельсиновым рафом к ним стояло два чело­века, а сегодня целая очередь. И поскольку апельсинового рафа у них не беско­нечное количество, они просто повысят цены, чтобы продать его меньше, а выручить больше. Так возникает инфляция.

Сейчас мы привыкли к тому, что цены растут постоянно, но вообще в истории человечества были столетия, когда цены практически не росли. Люди привык­ли, что цены постоянны. В XIII веке, когда население Европы стало расти и цены на хлеб тоже выросли, это было сюрпризом для современников. Историк Фриц Куршманн писал, что немецкие хроникеры подбирали слова, чтобы приспособиться к новой действительности, и стали тогда использовать слово «дороговизна» как синоним слова «голод». В прежней реальности хлеб либо был, либо его не было. А такого, чтобы он был, но дорогой, они припомнить не могли.

Сейчас природа инфляции известна довольно хорошо: если денег становится много, они обесцениваются. Но вот испанские короли в XVI веке этого еще не понимали. Когда они привезли из Южной Америки много-много кораблей серебра, им казалось, что они богаче всех, что они могут купить что угодно. А оказалось, что чем больше кораблей с серебром приходило в Европу, тем меньше стоило серебро. Испанская корона, которая была уверена в своем могуществе, набрала долгов и три раза в течение ста лет не смогла по ним расплатиться и объявляла дефолт. Это была далеко не первая, но самая длин­ная задокументированная инфляция в истории Европы. Она длилась почти 200 лет.

Все европейские языки хранят память о столетиях издевательства над день­гами. Достаточно сказать, что фунт стерлингов когда-то был настоящим фунтом, почти полкило серебра, — им можно было убить человека, а теперь на него не купишь и трех граммов серебра.

И тут возникает вопрос: а зачем императору или королю портить монету, если он знает, что ее все равно съест инфляция? Короткий ответ такой: они наде­ются заработать на инфляции прежде, чем граждане почувствуют неладное.

Новые, испорченные деньги появляются чуть раньше, чем начинают расти цены, и тот, кто их выпустил, успевает на этом заработать. Конечно, ответ­ственное правительство так делать не будет. Так поступит правительство, неуверенное в себе, неуверенное в своей финансовой стабильности. Прави­тельство, которое не умеет собирать налоги, которому уже никто не доверяет деньги в долг. Оно ведет себя как игрок в казино, который проигрался в пух и прах, но надеется, что сейчас отыграется и все вернет. Инфляция — это такой способ получить маленькую выгоду сейчас и отсрочить свои проблемы на завтра.

Кроме того, сама идея, что деньги не собственность короля, а выпол­няют какую-то общественную функцию, появилась совсем не сразу. Впервые ее сформулировал философ и теолог Николай Орем только в XIV веке. Он специально написал трактат о том, что нет, деньги — это не собствен­ность короны, король не может ими распоряжаться как собственной игрушкой и это важный общественный институт.

Еще один соблазн портить деньги происходил из того, что драгоценных металлов в Европе часто попросту не хватало. До открытия Америки, до появ­ления новых технологий добычи в европейских странах было довольно мало золота и серебра. В Высокое Средневековье, в XI веке, епископы отдавали распятия на переплавку на производство монет. Теолог Фульберт Шартрский оправдывал это тем, что так, по меньшей мере, распятия доста­нутся христиа­нам, а не евреям в залог.

Инфляция в средние века
Ч.2

Стоимость монет снижали, конечно, не только короли, но еще и фальшиво­монетчики и простые люди, которые обрезали монеты по краям. В современ­ном мире мы не очень часто встречаемся с фальшивыми монетами. Вероят­ность того, что евро, который вам дадут в качестве сдачи, окажется фальши­вым, на самом деле крайне мала. Инфляция влияет на цену евро гораздо больше.

Но в Средневековье это было по-другому — по двум причинам. Во-первых, потому что фальшивомонетчиками могли быть просто соседние короли, которые производили плохую монету и ввозили ее в твое государство, а во-вторых, потому что сама система производства денег была другая. Тогда монетные дворы работали примерно как мельницы. То есть люди приносили туда свой металл, и им печатали монеты из их металла по определенному стандарту.

Количество монетных дворов королей, князей и герцогов, было очень велико, фальши­вомонетчиков тоже хватало. И лучшие умы Европы, буквально лучшие умы, бились над проблемой плохих денег. Николай Коперник, помимо своего знаменитого трактата о вращении небесных сфер, написал одну из первых в европейской истории книг о денежной политике. Именно он сформу­лировал знаменитый закон о том, что плохие деньги вытесняют из обращения хорошие. Полновесные монеты копятся у людей дома, а порченые заполняют рынок. Потому что кто же понесет молочнику полновесную монету, если есть порченая?

Исаак Ньютон, уже прославившись на весь мир, 30 лет заведовал монетным двором в Лондоне. Он принес в Англию идею писать по краю монеты слова, чтобы монету нельзя было обрезать.

Налоговые привилегии жителей города и деревни в средние века

С начала XI в. и до эпидемии чумы 1348 г. жители города и деревни стремятся сбросить с себя ярмо непосильных налогов, которые они должны платить сеньорам. С 1100–1150 гг. последние начинают составлять для деревенских коммун перечни налоговых привилегий, в которых четко обозначены все их вассальные права и обязанности. Самыми известными документами, послужившими основой для всех последующих, становятся перечни налоговых привилегий городов Лорри-ан-Гатине и Бомон-ан-Аргон, составленные в XII в. Они узаконивают право пользования имуществом сеньора, закрепляют региональные налоговые нормы, защищая крестьян от незаконных поборов, определяют их обязанности и упраздняют самые суровые налоговые повинности. В некоторых случаях эти документы наделяют крестьянские сообщества различными административными и судебными правами. Крестьяне готовы платить за свои привилегии: данные сборники необходимо покупать, и деревенским жителям приходится ради этого залезать в долги. К сожалению, эти новые свободы часто приобретаются ценой еще более сильной экономической зависимости от сеньора. Крупные феодалы и церковь изобретают новые виды поборов в наличных деньгах, которые становятся необходимы в условиях все возрастающей роли рыночной торговли. К 1250 г. монастыри столичного региона Иль-де-Франс освобождают своих крепостных в обмен на определенную сумму, идущую на строительство новых церквей и на внесение церковной десятины для подготовки крестовых походов.

Данная тенденция не обходит и города, которые также получают определенные «городские свободы» либо с помощью переговоров (Бурж, 1181 г.), либо силовым путем (Лан, 1111 г.). Полномочия сеньоров в городах таким образом ограничиваются, при этом определенный экономический и политический вес приобретает торговая и ремесленная буржуазия. Чаще всего в обмен на то, что они должны платить сеньору ежегодную земельную подать, городские жители уклоняются от некоторых налогов и обязательств, которые он имеет право требовать с них. Городское сообщество организуется в коммуну, которая добивается официального утверждения всех прав ее членов и их соответствия местным законодательным нормам, в частности права на самостоятельный выбор представителей судебной власти, которые должны защищать их привилегии и блюсти их интересы в суде. Эти послабления позволяют торговцам, из которых в основном и состоят городские коммуны, частично избавиться от вассального налогового бремени и безбоязненно заниматься своим делом. В некотором смысле такая борьба за свои права является продолжением религиозного движения «Мир Божий», появившегося в конце X в.

В первое время (в XII в.) Капетинги не возражают против таких налоговых привилегий, но в XIII в. они вновь получают контроль над крупными городами своего королевства и начинают требовать от них за свою королевскую поддержку военную и финансовую помощь.

«Рыцарь, Смерть и Дьявол» (1513)

Сегодня поговорим о наверное самой любимой админом гравюре Дюрера.
Главный герой — облаченный в доспехи воин, которого окружают силы тьмы. По правую руку от него едет Смерть — истощенная фигура на бледном коне, а позади идет Дьявол.

Эту гравюру часто связывают с книгой «Enchiridion militis christiani» (с лат. руководство христианского воина) писателя и гуманиста Эразма Роттердамского, который был близким знакомым Дюрера. Вокруг рыцаря мы видим символы добродетелей, которые могут помочь ему в борьбе. Пес — это вер­ность и преданность, а дубовые листья, вплетенные в гриву и хвост коня, — сила духа. И хотя путь рыцаря труден, Дюрер, как человек новой эпохи, делает основной акцент не на торжестве смерти, как это было принято в средневе­ковой культуре, а на мощи и величии человеческого духа.

Пир Вальтасара. Миниатюра из «Всемирной хроники» Янса Эникеля. Германия, около 1400–1410 годов

В  ветхозаветной Книге пророка Даниила рассказывается о том, как вавилонский царь Валтасар устроил пир и приказал подавать вино вельможам, женам и наложницам в золотых и се­ребряных сосудах, которые его отец Навуходоно­сор некогда украл в Иеруса­лимском храме. В какой-то момент царь вдруг увидел «персты руки челове­ческой», которые что-то писали на стене чертога. Однако никто из его мудрецов не смог прочитать написанного и тем более истолковать его смысл. Тогда Валтасар позвал иудея Даниила, которого его отец поставил «главою тайноведцев, обаятелей, халдеев и гадателей». И он возвестил царю, что тот славил «богов серебряных и золотых, медных, железных, деревянных и ка­менных, которые не видят, не слышат, не разумеют; а Бога, в руке которого дыхание твое и у которого все пути твои, ты не просла­вил. За это и по­слана от него кисть руки… И вот что начертано: мене, мене, текел, упарсин

Вот и значение слов: мене — исчислил Бог царство твое и положил конец ему; текел — ты взвешен на весах и найден очень легким; перес — разделено царство твое и дано мидянам и персам. <…> В ту же самую ночь Валтасар, царь халдей­ский, был убит, и Дарий Мидянин принял царство» .

На большинстве средневековых изображений валтасарова пира мы видим парящую в воздухе руку, которая выводит на стене загадочную надпись. Хотя в тексте было сказано, что никто, кроме Даниила, не мог ее не только истол­ковать, но и прочесть, она почти всегда выведена вполне разборчиво и вдоба­вок латинскими буквами. Позже художники иногда рисовали лишь Божью длань, без самой загадочной надписи.

Слова «мене, мене, текел, упарсин», выведенные Богом во дворце Валтасара, предрекали крушение его империи. И в течение веков этот образ часто исполь­зовался для того, чтобы напомнить другим правителям, что они прогневали Господа и их трон вот-вот рухнет. 

Княгини иностранки на Руси

Многие русские княгини были иностранного происхождения. В первые века правления династии Рюриковичи были еще слишком связаны родством между собой, поэтому невесту для княжича часто искали в Западной, Центральной или Северной Европе.

Браки с «латинянами» осуждались церковью, но это, очевидно, никак не влияло на реальную жизнь. В таких межнациональных семьях создавалась своя уникальная атмосфера, сочетающая элементы разных конфессиональных культур, национальных и языковых традиций, тем более интересная для нас потому, что правители Европы и Руси принадлежали к очень тонкой прослойке образованных людей Средневековья.

Одним из немногих свидетельств этой особой межкультурной семейной атмосферы является Кодекс Гертруды — жены Изяслава Ярославича
(1024–1078) и сестры польского короля Казимира I. Помимо Псалтыри и других священных текстов, он содержит почти 90 личных молитв Гертруды. По желанию княгини молитвенник был украшен пятью миниатюрами византийского стиля, слова личных молитв Гертруды написаны на латыни, а надписи на миниатюрах выполнены по-славянски и по-гречески, так что в целом молитвенник представляет собой удивительное сплетение романских и византийских традиций в Древней Руси.

На изображении: Христос коронует Гертруду и Ярополка. Миниатюра из Кодекса Гертруды. Конец X века

Семья Ярослава Мудрого (фрагмент ктиторской композиции в Софийском соборе в Киеве). XI век

Кто здесь изображен и что обозначают фигуры со свечами — предмет научной дискуссии.

Кредиты в средние века
Ч.1

В течение столетий люди придумывали разные изощренные способы, чтобы взять в долг или дать в долг, не нарушая закона. Все наверняка встречали в литературе евреев-ростовщиков. Но причина, по которой ростовщиками были евреи, не в том, что евреям особенно нравится эта работа, а в том, что только им это и было позволено: христиане не могли брать проценты с христиан, а евреи — сколько угодно.

В Европе, помимо евреев, деньги в рост начиная с раннего Средневековья давали вестготы и ломбарды. По крайней мере отчасти это связано с тем, что оба племени долгое время придерживались арианской ереси — и поэтому Ватикан и решения церковных соборов имели над ними меньше власти. Само слово «ломбард», то есть такое место, где дают деньги в долг под залог ценного предмета, унаследовано нами с тех времен.

С существованием ломбардов мирились и светские, и религиозные власти — а точнее, и те и другие смотрели на ломбарды сквозь пальцы. В XV веке во Фло­ренции ломбарды работали открыто, но раз в год отцы города картинно возму­ща­лись, что кто-то грешит у них под боком и выписывали ломбардам боль­шой штраф, в пару тысяч флоринов. Фактически это был просто ежегодный налог, но обставлен он был как штраф за что-то постыдное, вроде проститу­ции.

Выдавать кредиты людям высоких сословий было, конечно, проще. В конце XIV века банк Медичи регулярно ссужал деньги епископам и князьям под залог ювелирных украшений, но никогда не давал денег беднякам как ломбард. Купцам приходилось немножко труднее, чем знати, потому что они не могли даже брать кредиты на закупку товара. Единственное, за что банки могли брать у них плату, это обменные операции — и они использовали это право как ла­зейку. Выглядело это так: купец брал долг в одной валюте, возвращал в другой, а даль­ше платил часть этой суммы за перевод из одной валюты в другую. То есть это был как бы не долговой процент, а комиссия за обменную операцию.

Предшественник известной нам ипотеки — средневековый английский mortgage тоже возник как схема для обхода запрета. Работало это так: человек под залог своей земли, мельницы или какого-то актива брал большую сумму денег, а потом на много лет отдавал кредитору все доходы, которые он с нее получает. И поскольку это был просто доход с земли, а не процент по кредиту, это не считалось ростовщичеством. Впрочем, в XII веке католические соборы закрыли эту лазейку.

Кредиты в средние века
Ч.2

Помимо книжной традиции у средневековых теологов и философов были, конечно, и рациональные аргументы против ростовщичества. Самый убеди­тельный из них принадлежал Аристотелю, которого к концу Средневековья читали и арабы, и европейцы. Аристотель говорил, что деньги, в отличие от коровы или земли, бесплодны. Если ты даешь человеку корову и корова родит теленка, это и есть процент, ты можешь потребовать корову вместе с теленком. А деньги бесплодны, и поэтому, если ты даешь их и требуешь процент, ты получаешь его ни за что, ты производишь деньги из воздуха. Именно это действие считалось аморальным.

С точки зрения экономиста Аристотель, конечно, заблуждался. Деньги именно что плодовиты — и ровно так же, как стадо коров. Если у тебя есть некоторая сумма денег, ты можешь поехать в Китай, купить там товар, продать его дороже в Европе — и денег станет больше. Если делать это год за го­дом, то, как и стадо коров, сумма денег будет расти и расти.

Закон, по которому размножаются деньги и стада, называется сложным про­центом, и он отличается от простого процента. Работает это так: допустим, вы кладете в банк 100 рублей под 10 %. Если процент простой, то каждый год вы получаете 10 % от изначальной суммы, то есть по 10 рублей. Если процент сложный, то каждый год вы получаете 10 % от той суммы, которая уже успела набежать: в первый год 10 рублей, во второй — уже 11 рублей, а на третий год — 12 рублей 10 копеек. Когда срок короткий, разница между простым и сложным не очень велика, но с каждым годом она становится драматически больше .

В современном мире большинство кредитов выдают под сложные проценты, но почти всю историю человечества сложный процент считался особенно отвра­ти­тельным ростовщичеством и особенно осуждался. При этом, как подо­зревают историки, все это время он практиковался довольно широко. В начале XIII века знаменитый математик Фибоначчи, который провел детство в Север­ной Африке, привез в Европу арабские цифры. Он написал трактат о том, как их можно использовать в арифметике и бухгалтерии. Его книга стала бестселлером — насколько это было возможно в рукописную эпоху. Среди прочего он по­казывал, как можно использовать сложный процент, и приводил довольно подробные примеры. По тексту книги ясно, что он брал примеры из жизни, а не пользовался абстрактными математическими уравнениями. Кажется, в его время деньги в рост, и даже под сложный процент, давали гораздо чаще, чем было принято об этом говорить.
Частично оправдывать кредит начала сама церковь, а точнее, францисканские монахи, которые давали обет бедности и потому хорошо понимали проблемы бедных людей. Они заметили, что бедным людям тоже нужны деньги — и ино­гда деньги в кредит — и предложили устраивать своего рода общественные кассы или банки, которые выдавали бы заемные средства под небольшой фик­си­рованный процент. Конкретно под 5 %.

Дело, начатое францисканцами, развивали и поддерживали уже светские фило­софы — и, конечно, не только потому, что они хотели оправдать ростов­щиков. У них были большие амбиции. Христианская культура в Средневековье и в Возрождение осуждала не просто кредиты, а саму корысть, коммерческий интерес, считала его чем-то запретным и отвратительным. Философы Просве­щения заметили, что корысть, может быть, не самое приятное человеческое чувство, но чаще оно производит общественное благо, чем зло.

Торговля между Новгородом и Ганзейским союзом

Ганза, или Ганзейский союз, — это объединение городов и купцов главным образом из Северной Германии, но не только. В XIII–XV веках это объединение фактически обладало монопо­лией на торговлю в Балтийском море, в частности с Новгородом, — примерно так же, как на Средиземном море монополией обладали итальянские города-государства, такие как Венеция. Неформально ведущую роль в Ганзейском союзе играл Любек, но были и другие важные центры, например Гамбург. В целом это было равноправное объединение торговых городов и купцов из них. Для Новгорода очень важно, что ганзейскими городами стали и крупнейшие центры Ливонии, то есть Прибалтики или Балтии, как сейчас принято говорить. Это прежде всего три крупнейших центра: Ревель, Рига и Дерпт 

. Впоследствии именно эти ливонские ганзейские города, самые близкие к Руси по расположению, стали как бы отвечать за отношения с русскими городами вместо Готланда и Любека.

Существовало два торговых пути: водный — по Балтийскому морю, Финскому заливу, Ладожскому озеру и реке Волхов — и сухопутный, так называемый путь горой, через прибалтийские ливонские земли.

Главными товарами, которые закупали немецкие купцы в Новгороде, были хорошо известные пушнина и воск. О вывозе высококачественной пушнины, так называемой чистой белки, или шёневерк, в ганзейские города известно с XIII — начала XIV века. В середине XIV века русская пушнина через посред­ство ганзейских купцов проникает в города Фландрии, в частности в хорошо известный торговый центр Брюгге — это, можно сказать, Лондон или Нью-Йорк того времени. О масштабах экспорта пушнины из Новгорода свидетель­ствует, например, тот факт, что в начале XIV века минимальные ежегодные закупки отдельных купцов достигали 5–10 тысяч беличьих шкурок. К концу XIV века экспорт пушнины значительно увеличился. В торговле воском Новгород, как предполагается, был скорее транзитным пунктом, поскольку основные регионы добычи воска находились не в Новго­родской земле, а либо в Поволжье, либо в районе Смоленска. Два товара составляют своего рода нефть и газ того времени для Новгорода. Только примерно во второй половине или к концу существования Новгорода как независимого политического организма начинают экспорти­ровать кожу, которая уже в XVI веке станет очень важной статьей русского экспорта.
Что касается главных товаров, которые импортировал Новгород, то надо заметить, что большая их часть была не немецкого производства, поскольку ганзейские купцы были посредниками в торговле Европы с Новгородом. Сохранилось даже ганзейское послание в ответ на претензии Новгорода, что вино, которое привезли ганзейские купцы, не надлежащего качества. Ганзей­ские купцы писали, что виноград у них не растет и что им продали, то они и поставили.

Особое значение в новгородском импорте через ганзейских купцов имели ткани, прежде всего знаменитое сукно из Фландрии, которое производилось на местных мануфактурах. В этот период Новгород ввозил соль, хотя своя соль была и в Руссе, нынешней Старой Руссе, но, видимо, ее не хватало и она уступала по качеству. Импортная соль добывалась главным образом в районе немецкого города Люнебурга.

Через Новгород ввозились металлы, в частности благородные. Своего серебра на Руси не было, и Новгород выступал монополистом, который снабжал серебром другие русские земли. Серебро нужно было не столько для ювелирных украшений, сколько для денег. Следует отдельно заметить, что мед — не лакомство, а хмельной напиток — был предметом импорта, а не экспорта, как иногда пишут в литературе, в том числе в научной. Еще с конца XII века в Новгород начинает ввозиться керамика из немецких городов. Что касается тканей, то 16 % найденного в ходе археологических раскопок в Новгороде текстиля — это импорт.

На изображении: порт Гамбурга. Миниатюра из манускрипта. 1497 год

Новый коротенький трейлер игры Kingdom Come: Deliverance II. Вы тоже не ждёте ?

Четыре всадника Апокалипсиса. Гравюра Альбрехта Дюрера. Около 1497–1498 годов

Гравюра фактически дословно цитирует библейский текст: в центре композиции четверо всадников, симво­лизирующие бедствия, которые случатся во время конца света. 
Всадник с луком, Мор или Чума, и всадник с мечом, Война, изображены в образе восточных людей. У европейцев, живших на рубеже XV–XVI веков, Апокалипсис ассоциировался с турками, в 1453 году захватившими Констан­тинополь, уничтожившими Византию и продолжавшими двигаться вглубь Европы. Третий всадник — Голод. Упитанный мужчина в богатых одеждах, украшенных накладками и бубенцами, и с весами в руках (символ ростов­щичества), он показан как европеец, соотечественник Дюрера. Последний из всадников — Смерть, худой старик с трезубцем в руках и на костлявой лошади.
В тексте Апокалипсиса всадники выезжают по одному, но Дюрер показывает их мчащимися вперед в едином строю, напоминающем тяжелую рыцарскую конницу, которая сметает пехоту противника. Каждый смотрящий на гравюру мог живо представить себя на месте этой пехоты — ополчения, в котором он окажется, когда турки захватят его родной город, а потом погибнет под копытами вражеской кавалерии.