Перенесение мощей Бориса и Глеба

Народная давка и трехдневное веселье в честь первых русских святых

Первые русские святые, братья Ярослава Мудрого и Святополка Окаянного, погибли в 1015 году. По канонической версии, Бориса, а затем и Глеба убил Святополк, хотя есть все основания полагать, что это сделал Ярослав. В 1072 году братья были канонизированы, а в столетнюю годовщину их гибели, в 1115 году, их мощи были перенесены в только что отстроенный храм в Вышгороде. Праздник по этому поводу продолжался несколько дней: «И трудно было везти [мощи] из-за множества народа: поломали ограду, а иные облепили городские стены и заборола, так что страшно было видеть такое множество народа. И повелел Владимир, нарезав на куски паволоки и шерстяные ткани, разбрасывать народу, а также беличьи шкурки, другим же [велел] бросать серебряные монеты напиравшим людям... <...> Князья же и бояре и все люди праздновали три дня и воздали хвалу Богу и святым мученикам. И затем разъехались каждый восвояси. Владимир же оковал раки серебром и золотом и украсил гробы их, также и своды оковал серебром и золотом, и поклоняются им люди, прося прощения грехов» (Повесть временных лет).

History Group - настоящий паблик для ценителей истории, ее крутых поворотов, великих и печальных моментов из нашего прошлого.

Подпишись.

И помните:
"История— свидетельница веков, факел истины, душа памяти, наставница жизни."(Цицерон)

Аллегории слуха и обоняния. Миниатюра из манускрипта «Малых трудов о природе». Англия, третья четверть XIII века

Появившийся в XII веке полный перевод на латынь «Малых трудов о природе» («Parva naturalia») Аристотеля положил начало другой иконографической традиции в изо­бражении пяти чувств: дело в том, что Ари­стотель прицельно изучал человеческую физиологию пяти чувств и для иллюстрации его тезисов изображения животных подхо­дили мало. В качестве замены им в иконо­графии появились человеческие фигуры, выполнявшие некое дей­ствие, намекав­шее на искомый орган чувств. Так, трубящий персонаж олицетворял слух; смотря­щийся в зеркало — зрение; нюхающий цветок или про­бующий плод — осязание и обоняние соответственно.

Крестовые походы в Прибалтику

Ливония — средневековая историческая область, названная так по имени одного из проживавших в ней племени — ливов, — не была частью христианского мира, и потому поначалу невозможно было вести речь о справедливой войне, каковой в принципе являлся крестовый поход — т. е. об отвоевании земель, законно принадлежавших христианам. Тем не менее уже в булле 1199 г. папа Иннокентий III изобразил дело таким образом, что будто составлявшие большинство язычники преследовали меньшинство — принявших к тому времени христианство эстов, ливов и др., и армия была прислана для защиты новых обращенных, а также для борьбы с вероотступниками. Так была обоснована справедливая цель этой военной экспедиции. Ливонский крестовый поход стали интерпретировать как оборонительную войну против язычников и схизматиков, угрожавших христианской Церкви. Соответственно, тем, кто «защищал Ливонскую церковь» — а это были поначалу немецкие воины, а затем рыцари основанного в 1202 г. в г. Риге Ордена меченосцев — давались духовные и материальные привилегии крестоносцев. С другой стороны, те из мирян, кто не мог достичь Иерусалима из-за скудости средств или физической немощности, также могли коммутировать свой обет и сражаться против язычников в Ливонии. Благодаря этому Ливония ставилась как бы в один ряд со Святой Землей, а заслуги участвовавших в этом походе рыцарей были приравнены к заслугам тех, кто воевал против мусульман на Востоке.

Другим таким примером, когда крестовый поход служил целям внешней экспансии западного христианства, может служить т. н. Прусский крестовый поход XIII в. — серия кампаний главным образом немецких крестоносцев с целью христианизации балтийских племен пруссов. Эти военные экспедиции были также интерпретированы как «справедливая воина»: они рассматривались прежде всего как ответ на существующую для Церкви угрозу, исходящую от язычников. И в самом деле, крестоносцы были призваны на помощь поляками после неудачных военных экспедиций польских князей против язычников и многочисленных набегов пруссов на пограничные польские земли. В дальнейшем в Прусском крестовом походе активно участвовали прежде всего рыцари Тевтонского ордена, которые под предлогом обращения балтских племен в христианство подчиняли своей власти их земли. Речь в общем опять шла о миссионерской деятельности среди пруссов и колонизации земель юго-восточной Прибалтики, для чего и использовался институт священной войны. Уже в 1218 г. папа римский Гонорий III издал буллу, приравнивающую военные экспедиции в Пруссию к крестовым походам в Палестину. В 1230 г. великий магистр Тевтонского ордена Герман фон Зальца получил от римского папы Григория IX официальное благословение на крещение язычников.

Участники походов в Пруссию, активно начатых примерно в то же время и завершившихся в конце XIII в. подчинением земель пруссов Тевтонскому ордену, наделялись папскими духовными и светскими привилегиями, которые обычно предоставлялись крестоносцам. В 1226 г. Фридрих II Гогенштауфен издал т. н. Золотую буллу Римини, согласно которой император разрешал рыцарям ордена действовать свободно в Пруссии и передавал им в собственность все земли, уже завоеванные ими и те, что в будущем им предстояло завоевать. Сюда, на восток, из Священной Римской империи прибывали немецкие колонисты, которые селились в замках и крепостях — опорных пунктах колонизации, важнейшими из которых были поначалу Мариенбург, а затем Кенигсберг. Петр из Дусбурга, священник Тевтонского ордена, описал в своей «Хронике Земли Прусской», как крестоносцы отвоевывали все новые и новые территории и пытались огнем и мечом крестить местных жителей. Под власть ордена попала вся Пруссия, земли которой были розданы крупной знати и рыцарям. Сами пруссы были насильственно обращены в христианство, но при этом также наделены землей и определенными правами. В результате было создано настоящее орденское государство (Ordensstaat), поделенное на епархии и управляемое из Мариенбурга великим магистром ордена. Так была осуществлена задача христианизации и экономической колонизации крупного края в Прибалтике.

Обручение Девы Марии. Миниатюра из «Часослова Этьена Шевалье». 1452–1460 годы

Внимание к контурам фигуры сопровождается обстоятельной критикой полноты, что подтверждает, например, образ «счастливчика», изображенного на миниатюре «Обручение Девы Марии» в «Часослове Этьена Шевалье» (середина XV века). Пухлое лицо, закрытые глаза, короткая шея, круглые плечи, выставленный вперед живот — это всего лишь комичный свидетель сцены, туповатый буржуа, которого обручение Девы Марии с Господом исключает из числа претендентов на ее руку. В этом вся суть картины: тому, кто стремился к браку, не удастся вступить в него, исключительность таинства обесценивает претендента. Массивная фигура усиливает обесценивающий эффект: она выражает тупость незадачливого «жениха», его неотесанность, нелепость притязаний. То же самое можно сказать о фигурах «священнослужителей» на миниатюре «Иисус перед Пилатом» из того же «Часослова»: раздутые лица, головы, вросшие в слабые плечи; все черты выражают отсутствие интеллекта и проницательности.

Одежда в Византийской империи

Византийская одежда складывалась под влиянием античной одежды Римской империи и представляла собой сплав традиций римского и восточного костюмов. При этом культура Византии находилась под сильнейшим влиянием христианской религии.

С принятием и распространением христианства в Византии формируется очень сложная система отношения человека ко Вселенной. Не вдаваясь в подробности можно сказать, что Вселенная воспринималась византийцами как единая система мироздания, в которой Земля, всегда обращенная к небу, занимала особое место. Именно на Землю снизошёл Бог Сын — Христос. На этой почве возникла сложная система символов, объединяющая видимый мир с невидимым божественным. И архитектура, и мозаики на стенах храмов, и парадные костюмы царей и придворных — всё было основано на сложной системе символов, получивших неповторимое художественное воплощение в византийском искусстве.

В отличие от изображения или знака, символ наделён смыслом. Этот смысл, прежде всего, относился к цвету: голубой — символ неба, зелёный — символ надежды, цветения, золото — символ божественной энергии, Святого Духа, чистоты (см. также характеристику эпитета «багрянородный»).

Золото было предметом первой необходимости в этом особом языке цветовых символов и в парадных одеяниях византийских императоров и его приближенных. Как пишет Каждан, на вершине иерархии цветов стояли пурпурный и золотой: «насмешливый Никита Хониат заметил как-то по поводу поражения византийских войск при Мириокефале (1176), что было дурным признаком василевсу выйти на поле брани в одежде цвета желчи: он как бы выворачивает наизнанку символику золотого императорского цвета»

Даже цвет чернил был строго регламентирован: «если василевс подписывал свои грамоты пурпурными чернилами, то высшие чиновники, дети и братья императора имели право на синие, вельможи рангом пониже пользовались зелёным цветом. Когда же государь выходил к подданным в дни поста, он, стремясь подчеркнуть своё смирение, вставал не на красную роту, как это было обычно, но на роту зелёного цвета».

При этом во внешнем облике людей Византийской империи тело тщательно прячется под одежды, а внимание художников сосредоточено на лице. Византийский лик характерен удлиненным овалом, большими глазами и маленьким ртом, подчеркивается высокий лоб. В связи с той же идеологией появляются новые формы одежды простого покроя, основная задача которых — придать человеческой фигуре бесплотные черты. Массивный силуэт скрывает естественные формы, прямые вертикальные линии без складок делают одежду монументальной. Украшения располагаются в основном по горизонтали, начиная с воротника — оплечья — и заканчивая каймой подола, придавая образу устойчивость. Головной убор визуально увеличивает голову. Одежда окутывает человека с головы до ног, туники и плащи становятся гладкими и без складок. Человек в такой одежде выглядит упакованным в широкий футляр.

Экономическое развитие Пиренейского полуострова в XV в.: 1 — крупные ярмарки; 2 —центры шерстяного дела; 3 — судостроения и морской торговли; 4 — места добычи полезных ископаемых (железа — 5, серебра — 6, свинца — 7, ртути — 8, квасцов — 9); 10 — важнейшие пути перегона скота; 11 — места добычи соли; 12 — районы виноградарства

До XIII в., времени решающих успехов Реконкисты, в Испании существовала резкая грань между уровнем ремесленного развития христианского Севера и мусульманского Юга; На юге были расположены цветущие города, центры не только шелкового и суконного производства, но и разнообразных других промыслов, втягивающие в сферу регулярного обмена близлежащую округу — Севилья, Кордова, Гранада, Валенсия, Малага и др. Здесь ремесло отличалось не только высоким уровнем развития, но и большими масштабами; так, уже в X в. в Кордове насчитывалось около 13 тыс. ткачей. Широко было распространено изготовление оружия (знаменитая арабская броня и мечи высокой художественной отделки) — Альмерия, Мурсия, Севилья, Гранада и прежде всего Кордова и Толедо. Большие кожевенные заводы были расположены в Кордове, бумагоделательные мастерские — в Хативе, керамические предприятия — в Севилье, Валенсии и во многих других местах. В Хаэне разрабатывались серебряные рудники, в Альмадене начиналась добыча ртути.

На этом фоне ремесленное производство христианского севера выглядело чрезвычайно бедно. Единственным крупным центром ремесла здесь был Сант-Яго, но и он в основном ориентировался на ближайшую округу. Из промыслов, получивших более или менее значительное развитие, можно назвать только сукноделие (Альбарассин), дубление кож (Сарагосса и другие города Арагона и Каталонии), добычу железа.

Отвоевание большинства земель у арабов привело к некоторому падению уровня ремесла на этой территории, но суконное производство и оружейное дело городов внутренней Испании продолжало развиваться. В Арагонском королевстве ремесло поднялось в Каталонии (Барселона, Лерида), где производились разнообразные сукна, шелк, хлопчатобумажные ткани, гончарные изделия, выделывалась кожа и т.д. К концу XV в. в каталонском ремесле намечаются признаки упадка и на первое место выходят такие города, как Севилья, Кордова, Толедо, Сеговия, Леон, Гранада и пр. В Испании и за ее пределами широкой известностью пользовались, например, севильская керамика (особенно изразцы), седла, инкрустированная упряжь и шпоры, кожаные и бархатные изделия, толедские шпаги, кинжалы, шляпы и прочие предметы обихода. Но уже в это время становится заметным губительное воздействие вмешательства короны в развитие ремесла — излишняя регламентация производства и сбыта продукции, налоговое давление и пр., приведшие в дальнейшем к развалу испанской экономики.

Зловонная грязь в средневековом Париже

В «Хрониках Сен-Дени» (Chroniques de Saint-Denis) описан следующий эпизод: «Как-то раз король [Филипп Август] в бодром расположении духа прогуливался по своему дворцу. Ему захотелось выглянуть в окно, чтобы подышать свежим воздухом. Как раз в этот момент проезжающая по улице повозка завернула за угол, подняв при этом огромную тучу грязи и нечистот, покрывавших дорогу, и это невыносимое зловоние достигло носа короля. Когда он почувствовал этот ужасный запах, его хорошее настроение мигом улетучилось, и он тут же закрыл окно». Считается, что именно этот инцидент заставляет короля покрыть мостовыми главные улицы Парижа.

Друзья, давненько у нас не было конкурса, а посему объявляем новый конкурс! В качестве приза выступает книга «Политика и власть в Европе эпохи раннего Средневековья» Ханса Хуммера 👑

👇🏻Условия участия в розыгрыше:

✅Подписка на наш телеграм канал Записки о Средневековье

✅Подписка на телеграм канал Издательство Библиороссика

✅Оставить любой комментарий (например участвую), благодаря нему мы и определим победителя конкурса методом случайных чисел.

Автор книги, Ханс Хуммер, — выдающийся профессор истории в Университете Уэйна и автор десятков статей на тему поздней античности и раннесредневековой Европы. Его работа "Politics and Power in Early Medieval Europe" была отмечена премией Дэвида Пинкни, ежегодно присуждаемой самой выдающейся книге по истории Франции.

В книге «Политика и власть в Европе эпохи раннего Средневековья» Хуммер детально исследует функционирование политической власти в Европе с 600 по 1000 годы н. э., акцентируя внимание на регионе Эльзас.

Эльзас, находящийся на пересечении политических интересов и традиций, становится идеальной площадкой для анализа сложных взаимодействий между местной и центральной властью. Автор подчеркивает, что особую роль в этом процессе сыграли монастыри и родовые группы.

Хуммер погружает читателя в контекст раннего Средневековья, показывая, как формировались важные политические структуры и общественные нормы.

📩 Заказать книгу также можно по почте sales@bibliorossicapress.ru

🎁 4 февраля случайным образом выберем двоих победителей!
Доставка книги по территории РФ

Рождественская месса. Миниатюра из Великолепного часослова герцога Беррийского братьев Лимбург. XV век

Начиная с раннего Средневековья над всем властвовала христианская церковь, а инструментальная музыка в церкви развивалась как сопровожде­ние, поддержка евангельского слова, которое всегда главенствовало — ведь «в начале было Слово». Поэтому ранние капеллы — это и люди, которые поют, и люди, которые поющим аккомпанируют.

В какой-то момент появляется слово «оркестр». Хотя не всюду одновре­менно. В Германии, например, это слово утвердилось гораздо позднее, чем в романских странах. В Италии orchestra всегда означало именно инструментальную, а не вокальную часть музыки. Слово orchestra было заимствовано напрямую из греческой традиции. Итальянские оркестры возникли на рубеже XVI–XVII веков, вместе с появлением жанра оперы. И из‑за необычайной популярности этого жанра слово это быстро завоевало весь мир. Таким образом, можно с уверенностью сказать, что у современной оркестровой музыки два источника: храм и театр. А в Германии долгое время держались за средневеково-возрожденческое название «капелла».

Реконструкция облика дружинника Руси

Культурные слои зафиксировали и сохранили для нас свидетельства о последних часах жизни тысяч людей. На многих поселениях жизнь после погромов замерла, никто не вернулся, чтобы похоронить павших и, разобрав пожарища, отстроиться и жить дальше, потому что зачастую возвращаться было некому. Ярким примером служит Городец Волынский — летописный Изяславль, разрушенный в 1237 г. На площадях найдены сотни костяков со следами насильственной смерти, изрубленных саблями и расстрелянных из луков. Интересно, что, зайдя так далеко на запад, монголы оказались настолько перегруженными добычей, что Изяславль не стали подвергать планомерному разграблению, о чем говорят ценные ювелирные украшения, не снятые с трупов.

Изяславльские раскопки (проводились в 1960 г. волынской экспедицией М. К Каргера) выявили редкое свидетельство воинского героизма и самопожертвования. В воротах, погребенный под развалинами сгоревшей надвратной башни, лежал скелет в кольчуге и шлеме с мечом в руках. Неизвестного воина археологи условно окрестили «сотником» из-за дорогого, позолоченного шлема, явно недоступного рядовому бойцу. Среди костей было обнаружено множество стрел, а меч был весь иззубрен и поведен от ударов. Нетрудно догадаться, что «сотник» в одиночку защищал ворота, давая возможность своим товарищам отступить к внутренним укреплениям. Изрубленный меч и наконечники стрел ясно указывают на то, что монголы долго пытались, но не смогли пройти мимо грозного воина в узких воротах, после чего расстреляли его из луков. Можно предположить, что враги, прорвавшиеся через пролом в стене (зафиксированный археологически), подобрались к нему сзади.

Реконструкция воспроизводит возможный облика неизвестного героя изяславльской дружины. Шлем: корпус шлема (обнаруженного в обломках) имел куполовидную форму, конструктивно состоявшую из трех подтреугольных сегментов (один образовывал налобную часть, два других — на затыльную; классическая конструкция шлемов данного типа), соединенных посредством пайки бронзовым припоем. Тулья шлема имела значительную глубину, закрывая виски и образуя спереди прямоугольный лицевой вырез, закрытый полумаской. Полумаска укреплена на корпусе посредством трех заклепок в центре и по бокам. Она имеет выраженные надглазные выкружки, профилированные наносник и брови. Наносник достаточной длины, чтобы закрыть лицо до рта. К нему, вероятно, подвешивалась кольчужная бармица. Весь шлем был покрыт позолотой, полумаска, видимо — серебрением. Толщина изделия колебалась от1 до1,5 мм. Вес без бармицы составлял около 1,5 кг (Государственный Эрмитаж).

Кольчуга: имела вид рубахи с подолом до колен и рукавами до локтя. Предположительно была снабжена расстежным воротом с невысокой стойкой. Кольца набраны по традиционной схеме: одно в четыре. Сечение колец плоское. Вероятно, ряд колец клепался «на гвоздь», ряд — паялся. Внешний диаметр колец 12 мм, толщина, 1,5 мм. Предположительный вес кольчуги— 10—12 кг (Государственный Эрмитаж).

Наручи: в комплекте вооружения «сотника» обнаружены не были, приводятся гипотетически по находке наручей в селе Сахновка Киевской области (слой монгольского погрома 1237 г.). Сахновская находка конструктивно состоит из двух основных деталей — створок полуцилиндрической формы. Основная пластина закрывала предплечье снаружи от кисти до локтя, незначительно расширяясь к окончанию. В области локтя пластина имеет приостренную форму и выкована в виде объемной чашки для лучшего облегания руки. Внутренняя створка — «черевица» — приблизительно в два раза короче и соединяется с основной пластиной посредством двух стальных навесных петель. Вокруг кисти обе створки имеют незначительную отбортовку для придания жесткости и предохранения кисти от возможного натирания жестким краем наруча. Толщина всего изделия около 1,2 мм. Вес около 450 г.

Щит: не сохранился, видимо, сгорел в пожаре. Сохранившиеся европейские аналоги состоят из цельной колотой доски (чаще всего липовой) толщиной около 7—10 мм, иногда усиленной изнутри тонкими вертикальными рейками (около 5 мм).

Пивовар Хертель за работой. Иллюстрация из Книги ремесел приюта Двенадцати Братьев. Нюрнберг, конец XV — начало XVI века

В верхнем левом углу можно заметить звезду Соломона. Как минимум с XIII века они начинают встречаться в качестве защитного знака также у иудеев и христиан. При этом звездами Соломона помечали не только христиан­ские амулеты или еврей­ские мезузы, но и, например, церкви или даже пивные. До сих пор пивную в Баварии или Баден-Вюртемберге можно узнать по вывеске-магендавиду, и тот же знак печатают на подставках для пива. Скорее всего, гексаграмма использовалась пивова­рами в качестве талисмана, защищающего заведение от пожаров и других несчастий.

Как банкиры в средние века превратили риск в товар?
Ч.1

Во все времена профессия купца была связана с риском: если купец идет за море, его корабль может потопить налетевшая буря, на него могут напасть пираты или платяная моль. Если он едет по суше, например, на ярмарку, ему неудобно везти с собой большую сумму денег: не ровен час нападут разбой­ники. Конечно, можно нанять охрану, но и это не всегда помогает. В начале XIV века папа Иоанн XXII послал 60 000 флоринов из Авиньона в Ломбардию под охраной 150 всадников — несмотря на это, половину груза разграбили.

В общем, деньги везти не хочется, тем более что по приезде их все равно надо будет менять на местную валюту. Как поступить? В конце Средневе­ковья са­мым простым способом решить эту проблему были векселя. Работали они таким образом: купец, допустим, из Флоренции, шел к банкиру, давал ему деньги и получал в обмен специаль­ный документ, вексель. Этот вексель он вез на ярмарку в другой город — пусть это будет Лион — и отдавал местному ди­леру, а тот выплачивал купцу оговорен­ную сумму. После этого произво­дился зачет: флорентийский банкир перево­дил деньги коллеге в Лион, вексель пога­шался, и все были довольны.

Каза­лось бы, купец решил свои проблемы, он теперь рискует меньше. Зато больше рискует тот, кто принял вексель. Он только что заплатил кучу денег в обмен на документ. А если документ окажется липовым? Или флорентийский банкир, который поставил под ним подпись, разорится и не сможет по нему заплатить? Или даже флорентиец вышлет деньги в Лион, а они не дойдут? Конечно, банки­ры ввязыва­лись в авантюры с векселями не просто так — они зарабатывали на та­ких опера­циях. Получается, что банкир принимал на себя часть рисков купца и брал с него за это деньги. Чужие риски — главный источник доходов банков во все времена.

Профессия банкира появилась намного раньше, чем само слово, но как бы ни назывались такие люди, зарабатывали они на своем умении оценивать риски и управлять ими: стоит ли принимать у купца вексель или давать ему в долг, как можно подстраховать себя от лишних неприятностей? К примеру, для того, чтобы уменьшить риск невыплаты по векселям, можно завести отделения по всей Европе — и посадить управлять ими своих родственников или нанятых менеджеров. Гораздо проще поверить векселю, который подписал хорошо знакомый тебе человек. Успешные банки — от Медичи до Ротшиль­дов — действовали именно так. И родственники, конечно, доставляли меньше проблем, чем нанятые сотрудники. 

Однако даже если филиалы ведут себя дисциплинированно, само их суще­ствование — это уже риск. Например, в 1521 году флорентийские банки полу­чили жесто­кий удар, когда король Франциск конфисковал их собствен­ность во Франции: в Лионе, Париже и Бордо. Флорентийцы так и не смогли опра­виться от этого удара, и банковский центр Европы переехал сначала в Геную и Вене­цию, а потом в Бельгию и Голландию.

Непредсказуемое поведение королей всегда было большим риском для банкиров, и не только потому, что короли могли нанести физический урон, но и потому, что они были главными заемщиками, постоянно залезали в долги, а потом очень неохотно их возвращали. Рассказывают, что когда английский король Генрих III выходил на улицу, за ним по пятам бегали озлобленные кредиторы. А когда он умер, его сын Эдуард назанимал новых денег, чтобы расплатиться по долгам отца и спасти его душу из чистилища.

В  XIV веке три главных флорентийских банка, принадлежавшие семействам Барди, Перуцци и Аччайоли, разорились из-за королевских дефолтов. Один только английский король Эдуард III задолжал им больше миллиона флоринов и отказался платить. Зная, что королям давать деньги рискованно, банкиры выставляли им огромные проценты, в несколько раз выше, чем купцам. Кроме того, монархам приходи­лось искать поручителей и предоставлять залоги. Король Иерусалима Бодуэн II брал в долг под залог собственной бороды, а его тезка из Константинополя заложил терновый венец Спасителя. Позже этот венец выкупил французский король Людовик IX, и он хранится в Нотр-Даме. 

Как банкиры в средние века превратили риск в товар?
Ч.2

Долговые проблемы создавали совсем не только короли: город Брюгге, напри­мер, в конце XIII века взял кредит у семьи Креспен из Арраса, но тут же залег на дно и отка­зался его выплачивать. Наследники кредиторов судились с горо­дом почти сто лет и в результате согласились отказаться от претензий всего за 1 % от сум­мы долга.

До поры все эти риски оправдывались. Даже если король или свободный город не возвращали кредит вовремя, они могли расплатиться по-другому, например торговыми привилегиями. В конце XV века Эдуард IV в обмен на кредиты давал итальянским банкирам лицензии на вывоз итальянской шерсти.

Но полагаться на царственную дружбу было слишком рискованно. Могуще­ствен­ные заемщики так часто не возвращали долги, что в какой-то момент банкирам просто при­шлось пойти во власть, чтобы защитить себя от убытков. В XV веке клан Медичи использовал свой банк для того, чтобы захватить власть во Флоренции и породниться с европейскими монархами. В начале XVI века финансист и предприниматель Якоб Фуггер потратил целое состояние, чтобы подкупить выборщиков и сделать императором Священной Римской империи совсем юного тогда Карла V. Для этих целей он собрал целый консорциум из немецких и итальянских банкиров. Впрочем, большую часть риска, полмил­лиона флоринов, Фуггер взял на себя, не имея даже приличного залога, — и не прогадал. Через некоторое время он получил от новоиспечен­ного импе­ратора очередную монополию на добычу серебра.

Европейские короли вели войны на заемные средства, и уже поэтому банкиры играли все более важную роль в политике. В XVII веке испанский король Филипп проиграл войну крошечным Нидерландам: одной из причин, как считается, было его плачевное финансовое положение. Испанской короне в долг давали под 40 %, а Нидерландам кредит обходился в 10 раз дешевле. Не то чтобы банкиры специально желали победы Нидерландам в освободи­тельной войне. Просто они ценили кредитоспособность республики выше, чем личное слово короля Филиппа — и этим определили исход дела.

В XIII веке Венецианская рес­публика выпустила долговые обязательства, которые были уже настоящим рыночным товаром, их можно было покупать и продавать, ничего не спра­шивая, как картошку на рынке.

Конница Руси XIII века

Комплекс вооружения домонгольской Руси в основном соответствовал рыцарским стандартам Западной Европы. Конечно, об институте рыцарства на Руси серьезно говорить нельзя. Русский дружинник далек от понятия рыцаря, по крайней мере, от внутреннего наполнения этого термина. Тем не менее внешние атрибуты княжеских дружин заставляли европейских коллег — профессиональных воинов — признавать их равными себе, то есть рыцарями.

Западноевропейские письменные источники XIII в. то и дело именуют русских тяжеловооруженных дружинников термином «рыцарь». Например, в одной английской хронике русские князья названы «суровыми рыцарями». В самом деле, историческая аберрация близости не позволила бы современнику уловить тонкие отличия, доступные современному исследователю.

Западноевропейские письменные источники XIII в. то и дело именуют русских тяжеловооруженных дружинников термином «рыцарь». Например, в одной английской хронике русские князья названы «суровыми рыцарями». В самом деле, историческая аберрация близости не позволила бы современнику уловить тонкие отличия, доступные современному исследователю. Защитное снаряжение полностью прикрывало жизненно важные области тела, не уступая западным аналогам ни надежностью, ни красотой отделки. Щиты, длинные копья, мечи и сабли — все это было приспособлено для решительной конной сшибки — традиционной тактики рыцарского боя. Следуя общеевропейским тенденциям развития военного дела и вооружения, Русь активно участвовала в этом эволюционном процессе. Так, многими деталями боевого снаряжения Европа была обязана именно Руси, как, например, колесцовым шпорам (шпорам со «звездочкой»), которые прослеживаются в археологических памятниках с первой половины XIII в.: на полвека раньше, чем где-либо.

Тактика боя и употребления всего комплекса боевых средств были отработаны в многочисленных войнах и стычках с самыми разными врагами — от германцев и шведов до литовцев и половцев и, конечно, со своими соседями из других княжеств. Тем не менее весь предыдущий опыт принес мало пользы в борьбе с монголами, самым опасным неприятелем из всех, с которыми приходилось встречаться русским городам-государствам. Первым сигналом о полной неготовности Руси к встрече с этой опасностью было сокрушительное поражение в битве на реке Калке 1223 г. Однако ни княжеско-боярская аристократия, ни вечевые собрания городов не обратили на это должного внимания, хотя, несомненно, знали о череде военных успехов монголов на востоке. И вот в 1230 гг. тумены хана Бату оказались на голову сильнее русских княжеских войск. Однако воинская честь не позволяла отступать перед врагом. Одна за другой дружины вступали в неравную схватку и оказывались разбитыми.

Инфляция в средние века
Ч.1

Как работает инфляция с точки зрения экономиста? Представьте, что в одно­часье каждый из нас стал в два раза богаче: мы проснулись утром и обнару­жили, что у нас в бумажнике в два раза больше денег. Мы пошли в кафе, в мага­­зин, на рынок, и то, что вчера мы не могли себе позволить, теперь вроде бы можем купить. И продавцы довольно быстро это замечают — они понимают, что вчера за дорогим апельсиновым рафом к ним стояло два чело­века, а сегодня целая очередь. И поскольку апельсинового рафа у них не беско­нечное количество, они просто повысят цены, чтобы продать его меньше, а выручить больше. Так возникает инфляция.

Сейчас мы привыкли к тому, что цены растут постоянно, но вообще в истории человечества были столетия, когда цены практически не росли. Люди привык­ли, что цены постоянны. В XIII веке, когда население Европы стало расти и цены на хлеб тоже выросли, это было сюрпризом для современников. Историк Фриц Куршманн писал, что немецкие хроникеры подбирали слова, чтобы приспособиться к новой действительности, и стали тогда использовать слово «дороговизна» как синоним слова «голод». В прежней реальности хлеб либо был, либо его не было. А такого, чтобы он был, но дорогой, они припомнить не могли.

Сейчас природа инфляции известна довольно хорошо: если денег становится много, они обесцениваются. Но вот испанские короли в XVI веке этого еще не понимали. Когда они привезли из Южной Америки много-много кораблей серебра, им казалось, что они богаче всех, что они могут купить что угодно. А оказалось, что чем больше кораблей с серебром приходило в Европу, тем меньше стоило серебро. Испанская корона, которая была уверена в своем могуществе, набрала долгов и три раза в течение ста лет не смогла по ним расплатиться и объявляла дефолт. Это была далеко не первая, но самая длин­ная задокументированная инфляция в истории Европы. Она длилась почти 200 лет.

Все европейские языки хранят память о столетиях издевательства над день­гами. Достаточно сказать, что фунт стерлингов когда-то был настоящим фунтом, почти полкило серебра, — им можно было убить человека, а теперь на него не купишь и трех граммов серебра.

И тут возникает вопрос: а зачем императору или королю портить монету, если он знает, что ее все равно съест инфляция? Короткий ответ такой: они наде­ются заработать на инфляции прежде, чем граждане почувствуют неладное.

Новые, испорченные деньги появляются чуть раньше, чем начинают расти цены, и тот, кто их выпустил, успевает на этом заработать. Конечно, ответ­ственное правительство так делать не будет. Так поступит правительство, неуверенное в себе, неуверенное в своей финансовой стабильности. Прави­тельство, которое не умеет собирать налоги, которому уже никто не доверяет деньги в долг. Оно ведет себя как игрок в казино, который проигрался в пух и прах, но надеется, что сейчас отыграется и все вернет. Инфляция — это такой способ получить маленькую выгоду сейчас и отсрочить свои проблемы на завтра.

Кроме того, сама идея, что деньги не собственность короля, а выпол­няют какую-то общественную функцию, появилась совсем не сразу. Впервые ее сформулировал философ и теолог Николай Орем только в XIV веке. Он специально написал трактат о том, что нет, деньги — это не собствен­ность короны, король не может ими распоряжаться как собственной игрушкой и это важный общественный институт.

Еще один соблазн портить деньги происходил из того, что драгоценных металлов в Европе часто попросту не хватало. До открытия Америки, до появ­ления новых технологий добычи в европейских странах было довольно мало золота и серебра. В Высокое Средневековье, в XI веке, епископы отдавали распятия на переплавку на производство монет. Теолог Фульберт Шартрский оправдывал это тем, что так, по меньшей мере, распятия доста­нутся христиа­нам, а не евреям в залог.

Инфляция в средние века
Ч.2

Стоимость монет снижали, конечно, не только короли, но еще и фальшиво­монетчики и простые люди, которые обрезали монеты по краям. В современ­ном мире мы не очень часто встречаемся с фальшивыми монетами. Вероят­ность того, что евро, который вам дадут в качестве сдачи, окажется фальши­вым, на самом деле крайне мала. Инфляция влияет на цену евро гораздо больше.

Но в Средневековье это было по-другому — по двум причинам. Во-первых, потому что фальшивомонетчиками могли быть просто соседние короли, которые производили плохую монету и ввозили ее в твое государство, а во-вторых, потому что сама система производства денег была другая. Тогда монетные дворы работали примерно как мельницы. То есть люди приносили туда свой металл, и им печатали монеты из их металла по определенному стандарту.

Количество монетных дворов королей, князей и герцогов, было очень велико, фальши­вомонетчиков тоже хватало. И лучшие умы Европы, буквально лучшие умы, бились над проблемой плохих денег. Николай Коперник, помимо своего знаменитого трактата о вращении небесных сфер, написал одну из первых в европейской истории книг о денежной политике. Именно он сформу­лировал знаменитый закон о том, что плохие деньги вытесняют из обращения хорошие. Полновесные монеты копятся у людей дома, а порченые заполняют рынок. Потому что кто же понесет молочнику полновесную монету, если есть порченая?

Исаак Ньютон, уже прославившись на весь мир, 30 лет заведовал монетным двором в Лондоне. Он принес в Англию идею писать по краю монеты слова, чтобы монету нельзя было обрезать.

Налоговые привилегии жителей города и деревни в средние века

С начала XI в. и до эпидемии чумы 1348 г. жители города и деревни стремятся сбросить с себя ярмо непосильных налогов, которые они должны платить сеньорам. С 1100–1150 гг. последние начинают составлять для деревенских коммун перечни налоговых привилегий, в которых четко обозначены все их вассальные права и обязанности. Самыми известными документами, послужившими основой для всех последующих, становятся перечни налоговых привилегий городов Лорри-ан-Гатине и Бомон-ан-Аргон, составленные в XII в. Они узаконивают право пользования имуществом сеньора, закрепляют региональные налоговые нормы, защищая крестьян от незаконных поборов, определяют их обязанности и упраздняют самые суровые налоговые повинности. В некоторых случаях эти документы наделяют крестьянские сообщества различными административными и судебными правами. Крестьяне готовы платить за свои привилегии: данные сборники необходимо покупать, и деревенским жителям приходится ради этого залезать в долги. К сожалению, эти новые свободы часто приобретаются ценой еще более сильной экономической зависимости от сеньора. Крупные феодалы и церковь изобретают новые виды поборов в наличных деньгах, которые становятся необходимы в условиях все возрастающей роли рыночной торговли. К 1250 г. монастыри столичного региона Иль-де-Франс освобождают своих крепостных в обмен на определенную сумму, идущую на строительство новых церквей и на внесение церковной десятины для подготовки крестовых походов.

Данная тенденция не обходит и города, которые также получают определенные «городские свободы» либо с помощью переговоров (Бурж, 1181 г.), либо силовым путем (Лан, 1111 г.). Полномочия сеньоров в городах таким образом ограничиваются, при этом определенный экономический и политический вес приобретает торговая и ремесленная буржуазия. Чаще всего в обмен на то, что они должны платить сеньору ежегодную земельную подать, городские жители уклоняются от некоторых налогов и обязательств, которые он имеет право требовать с них. Городское сообщество организуется в коммуну, которая добивается официального утверждения всех прав ее членов и их соответствия местным законодательным нормам, в частности права на самостоятельный выбор представителей судебной власти, которые должны защищать их привилегии и блюсти их интересы в суде. Эти послабления позволяют торговцам, из которых в основном и состоят городские коммуны, частично избавиться от вассального налогового бремени и безбоязненно заниматься своим делом. В некотором смысле такая борьба за свои права является продолжением религиозного движения «Мир Божий», появившегося в конце X в.

В первое время (в XII в.) Капетинги не возражают против таких налоговых привилегий, но в XIII в. они вновь получают контроль над крупными городами своего королевства и начинают требовать от них за свою королевскую поддержку военную и финансовую помощь.