Во многих средневековых текстах об изнасиловании согласие женщины не имело никакого значения, поскольку в любом случае она пассивная партнерша, с которой что-то делают, которая претерпевает действие. Во многих случаях мужчина считался активным, пенетрирующим партнером, и из-за этого и согласие на секс, и гендер второго партнера не имели никакого значения. Средневековая Европа не вполне следовала древнегреческой традиции, для которой с точки зрения морали не было никакой разницы между тем, пенетрировал ли он женщину или мальчика (или юношу), коль скоро он был активным партнером: это было только дело вкуса. Тем не менее элементы этой традиции находят свое отражение и в средневековой культуре.

Некоторые могли считать, что активный мужчина будет оставаться мужчиной независимо от гендера его пассивного партнера, поскольку понятия гомосексуальной идентичности, основанной на выборе партнера, тогда не существовало. Иными словами, мужчину определяли не предпочтения в гендере партнеров, а роль, которую он играл в половом акте. Сегодня мы часто называем мужчин, которые предпочитают секс с другими мужчинами, геями независимо от того, какую роль они играют в половом акте. В Средние века такой категории не существовало. Если мужчина и женщина, занимаясь сексом, в глазах средневекового общества не совершали одно и то же действие, то же было верно и для двух мужчин. Например, когда обвиненный в ереси Арнольд Верньольский признался в своих преступлениях перед Инквизицией, он описал свои сексуальные отношения с другими мужчинами, тщательно подбирая слова таким образом, чтобы подчеркнуть, что активны были оба: «Каждый из них по разу совершил содомский грех» или «Он совершил содомский грех с Гильомом Росом, а Гильом с ним».

Гомосексуальное поведение между мужчинами могло стать почвой для оскорбления – хотя зачастую только в адрес мужчины, игравшего пассивную роль. Его также можно было использовать для социальной критики обществ, которые средневековые европейцы хотели изобразить как «другие». Это могло быть любое общество: например, после нормандского завоевания Англии Гиральд Камбрийский, сам наполовину нормандец, выступил с нападками на нормандцев, которые, как ему казалось, слишком офранцузились:


Тот неназываемый, омерзительный грех нормандцев, который они позаимствовали у французов, был столь силен именно в этом нормандце, что он выступал в этом отношении знаменосцем для всех остальных

Другие английские авторы на протяжении всего XII века также использовали отсылки к содомии в рамках критики всего французского, но содомию не противопоставляли влечению к женщинам: любые сексуальные излишества считались признаками изнеженности и чрезмерно пышного образа жизни, который критиковали и отвергали как чужеродный.

Миниатюра из бревиария Мартина Арагонского. Испания, первая половина XV века

Огромный младенец Иисус восседает на алтаре (это отсылка к таинству причастия, в ходе которого хлеб и вино превращались в тело и кровь Христову) в позе распятого, что напоминает зрителю о Его последней жертве.

Одна из самых известных женщин-мистиков позднего Средневековья — Бригитта Шведская (1303–1373). Среди ее много­численных откро­вений было и видение Рождества, в котором подчеркивалось, как важно, что Христос вочеловечился именно в мужском теле. Как рассказывала Бригитта, пастухи, пришедшие поклониться Божественному младенцу, хотели узнать, кто родился, девочка или мальчик (ведь ангелы сказали им, что на свет появился спаситель мира, а не спасительница). Выяснив это, они удалились, славя Господа.

По свидетельству Евангелия от Луки (2:21), на восьмой день после Рождества Божественный младенец был обрезан, и «дали ему имя Иисус, нареченное ангелом прежде зачатия его во чреве». Уже в VI веке Церковь установила в честь этого события праздник Обрезания Господня (1 января), а богословы стали учить, что отсечение крайней плоти Иисуса было его первым «взносом» во искуп­­ление всех христиан от власти греха и смерти. Отцы Церкви утверж­дали, что, в отли­чие от других несмыш­леных младенцев, которые проходят обряд обрезания, Иисус в этот день впервые пролил кровь за людей добро­вольно; что он дал себя обрезать, дабы подать пример послушания Закону и — по словам Бернарда Клервоского (1090–1153) — чтобы получить на своем теле «доказательство истинного человечества». Таким образом, обрезание стано­вилось первым шагом к Страстям Господним, началом жертвы.

Сцены обрезания Христа, редкие в ранне­средневековом искусстве, в XIV–XV ве­ках становятся все более и более популярны. Во многих случаях это событие (с помощью деталей, подчеркивающих страдание Младенца: крови и огромного ножа) визуально соотносилось с Распятием. На изображениях обрезания постоянно присутствует Дева Мария. В тексте Евангелия об этом не упомина­лось. И вообще ее участие прямо противоречило средневе­ковым еврейским традициям — в соответ­ствии с ними, матерям было запрещено присутствовать при обрезании своих сыновей (христианские богословы полагали, что такие же правила действовали у евреев и в евангельские времена). Известна даже одна миниатюра, на которой Дева Мария сама совершает обрезание Иисуса.

Столь активную роль Богоматери можно объяснить либо тем, что художники, представляя младенца, почти «автома­тически» включали в кадр его мать (ведь кто-то должен его держать на руках), либо тем, что они (вместе с «консуль­тантами»-богословами) ориентировались на сцену Распятия, в которой Мария всегда стояла у подножия креста. Первая жертва Христа изображалась по образцу последней.

Чехия, как и другие государства Центральной и Восточной Европы, существовала в условиях, в определенной мере отличающихся от реалий Западной Европы. Это создало предпосылки к появлению некоторых особенностей в социально-политическом развитии и, как следствие, в военном деле. Определяющую роль в жизни Чехии играло то, что она лежала в сфере непосредственных интересов Германии. Король Чехии был одним из курфюрстов Священной Римской империи. В результате в Чехии оседала масса германских колонистов — от крестьян до дворян и купцов, которые постепенно занимали ведущее положение в стране. Положение усугубилось в конце XIII в., когда после битвы при Мархфельде 1278 г. Рудольф Габсбург стал королем Чехии. В первой половине XIV столетия Чехия стала частью владений Люксембургской династии. В 1356 г. король Чехии Карл I Люксембург стал германским императором. Это привело к увеличению удельного веса германцев в среде королевских чиновников, городского патрициата, купцов и духовенства, что вызвало закономерное недовольство исконного чешского населения и привело к взрыву в начале XV в., когда началось гуситское движение. Таким образом, конфликт универсалистских тенденций империи и местных национальных устремлений играл важную, если не сказать, определяющую роль в социально-политической обстановке в Чехии.

Описывая особенности развития чешского королевства в XIII—XIV вв. В первую очередь, необходимо затронуть аспекты, непосредственно или косвенно касавшиеся рыцарского сословия — главной военной силы государства. Экономической базой военной мощи Чехии, как и во всей Европе, было крестьянство. Крестьянство находилось в феодальной зависимости, то есть в значительной мере было прикреплено к земле. Дворянин получал со своего надела ренту, благодаря которой мог вооружать себя и своих людей. Такова была традиционная схема. В ней к XIII-XIV вв. наметились определенные перемены. В эпоху классического и позднего Средневековья в Чехии широко распространилось латифундиальное землевладение высшей аристократии. Магнаты постепенно обретали права судебного и податного иммунитета. На раннем этапе это вызвало закабаление крестьян и усиление налогового гнета. Следствием явился подъем классовой борьбы, вылившийся в массовые побеги, переходы крестьян, а также в серию восстаний, которые часто становились предметом разбирательства высших королевских чиновников. В XIII—XIV вв. чешское дворянство оказалось активно вовлечено в обще европейский процесс становления и распространения товарноденежных отношений. Потребность в наличных деньгах заставила пересмотреть отношения с крестьянством. Практика отработок и натурального оброка практически исчезает. Их заменяет денежная рента. Обычным становится освобождение крестьян и переход их на наследственное держание на основе аренды. Этот процесс усиливается значительным притоком иностранных колонистов, преимущественно из Германии, которых привлекали для заселения пустующих земель с гарантией благоприятных условий держания. Отличительными чертами крестьянского общества в Чехии были личная свобода и денежная рента, важнейшим итогом данных социальных перемен стала нивелировка внутрисословных градаций крестьянства и создание единого в правовом отношении класса.

Другой важной составляющей экономики страны были города. Они же обеспечивали значительные военные резервы, в том числе конные, за счет городовых ополчений и наемников, которых богатые торговоремесленные центры могли выставлять в большом количестве. Города являлись третьей военно-политической силой в королевстве вместе с королем и шляхтой. В XIV в. изза политики Люксембургов, носившей экспансионистский и иногда антигородской характер, в городах усилились социально-экономические и межэтнические противоречия. В результате города, наряду с мелким и средним рыцарством, стали одной из главных движущих сил гуситского движения, которое прославило военное дело Чехии.

В конце XIII — начале XIV века, Флоренция достигает уровня своих ближайших (Пиза) или более отдаленных (Генуя, Венеция) конкурентов. По численности населения (около 100 тысяч человек), наряду с Миланом, Венецией и Генуей, она входит в четверку наиболее населенных городов Италии (в Париже живет немногим больше жителей, а в Лондоне — менее половины); по производственным показателям крупнейших цехов, среди которых Калимала и Лана, занимает ведущее место в Европе (несмотря на невыгодное географическое положение — в глубине итальянской территории, без выхода к морю и, как следствие, без флота). Не отстает Флорентийская республика по количеству и красоте общественных и частных сооружений; по достижениям писателей, художников и ученых, несмотря на отсутствие в городе полноценного университета; по масштабам деятельности купцов, торгующих по всему миру, особенно во Франции и Англии, где они занимают прочные позиции, вызывая восхищение и зависть; по роли банкиров в международных делах — без их услуг не могут обойтись ни папы, ни князья, ни короли (прежде всего английские).

Рыцари, описанные в романах XII–XIII веков, не таясь предаются обжорству: Мониаж Реноар «в один присест сжирает пять мясных пирогов и пять каплунов, запивая все это двумя сетье вина», Ожье Датчанин в мгновение ока съедает четверть огромной бычьей туши. Количество съеденного делает его мощным. В средневековых романах постоянно упоминаются трапезы знати, подаваемые блюда представляют собой символы власти: например, на пиру у Персиваля последовательно подаются пятнадцать блюд, начиная с «жирного оленя с острым перцем», в поэме «Ами и Амиль» едят «дичь, свинину, мясо кабана», а в средневековой жесте «Жербер де Метц» упоминается чрезвычайное разнообразие мяса: «оленина, речная птица, фаршированный специями медведь…». Сила здесь связывается с количеством съеденного, важнее не гурманство, а прожорливость.

Картина безудержного поглощения пищи — это, конечно, мечта, но в то же время символ: «В обществе, управляемом военными, в котором мифологизируется физическая сила, сильный ест досыта. <…> Кто много ест, тот властвует над остальными». Отсюда предпочтения, отдающиеся не только количеству, но и определенному типу еды: например, мясо предпочтительнее растительной пищи, а кровь важнее волокон. Старый крестьянин Гельбрехт, герой стихотворной повести Вернера Садовника, написанной в XIII веке, питается в основном хлебом и то же самое предписывает сыну, считая, что мясо и рыба больше подходят для стола сеньора. В то же время врач Альдебрандино Сиенский, живший в XIII веке, настаивает на белковой пище, потому что она «питает лучше», позволяет «накопить жирок» и «придает сил». Она создает плоть и жир. Отсюда разнообразие животных — куры, цыплята, каплуны, гуси, бараны, свиньи, ягнята, — мясо которых подается на стол во время краткого пребывания королевы Петронилы Арагонской в епископстве Валлес-Ориенталь в Барселоне в 1157–1158 годах. Убежденность в этом происходит как от обилия, так и от природы продуктов. Количество и качество пищи животного происхождения должны были придавать телам силы и крепости, хотя действительность не всегда соответствовала такой картине: в выгребных ямах, принадлежавших сильным мира сего, не так и много останков животных, кости оленей, например, составляют «только» пять процентов.

На изображении: миниатюра из книги «Деяния и завоевания Александра Великого» Жана Воклена. Не позднее 1467 года

Скульптура Лоренцо Медичи, ок 1520 года

Этот бюст может копировать восковую статую, сделанную в память о выживании Лоренцо в 1478 году, когда заговор с целью убийства унес жизнь его младшего брата. Простой костюм с характерным флорентийским подбитым и драпированным головным убором отражает притязания Лоренцо на то, что он был просто уважаемым гражданином, а не фактическим принцем.

В 1478 году он раскрыл стоивший жизни его брату Джулиано заговор, возглавлявшийся Франческо Пацци и поддерживаемый папой Сикстом IV и пизанским архиепископом. Заговорщики напали на Джулиано и Лоренцо во время мессы на Пасху, Джулиано получил девятнадцать ножевых ран и скончался на месте. Лоренцо остался в живых и смог объединить своих союзников. Он предложил помощь простым людям Тосканы и благодаря поддержке народа получил во Флоренции почти неограниченную власть. Сторонники Медичи обратили свой гнев на врагов. В ответ папа конфисковал всё имущество Медичи, на которое смог наложить руку, закрыл в Риме концессии банка Медичи, отлучил от церкви Лоренцо и всё правительство Флоренции и впоследствии наложил отлучение на весь город.

Дорогие подписчики, админ решил сделать новое видео и в нем мы зададимся вопросом почему католики и православные предали друг друга анафеме, какую роль политика играла в церковном расколе и чем различались традиции латинян и византийцев?

В 1054 году христианская церковь раскололась на католичество и православие, и это разделение не преодолено до сих пор. Как складывались отношения папы римского и константинопольского патриарха, какую роль христианство играло в XI веке и почему произошла «великая схизма»?

Всех приглашаю к просмотру:

https://youtu.be/9vNHQOunwP8?si=9pTf7s1ZIJ-_DlhZ

Чаша Святого Войтека

Чаша Святого Войтека – золотая чаша X–XII веков. Согласно традиции, написанной в XVII веке, чаша, используемая Святым Войтеком, передана аббатству в Тшемешно Болеславом храбрым в 1008 году. Сам кубок, вероятно, был подарен польскому князю Оттоном III во время съезда в Гнезно в 1000 году. Согласно другой гипотезе, он попал в Польшу после 1025 года в качестве подарка королеве Рихезе. В церкви регулярных каноников в Тшемешно он хранился до 1941 или 1942 года, после чего был вывезен в Германию.

Возвращён польскими властями в 1946 году; в 1958 году возвращен Церкви. В настоящее время хранится в архиепископском музее в Гнезно.

В средневековом Париже по некоторым праздничным дням устраивали раздачу милостыни, «aumônes». Эти мероприятия бывали масштабными, но развития не получили. Свой вклад в их организацию вносили аббатства, церкви, сеньоры и различные дарители. На них издалека толпами стекались бедные. Зрелище было тягостным. Собиралась толпа обездоленных, порядок и молчание которой поддерживали сержанты, вооруженные розгами и дубинками. Если кто-то был несколько активней, чем положено, или поднимался с места, он получал сильный удар по спине или по голове, чтобы соблюдал дисциплину.

Нельзя было ожидать, чтобы эта масса отверженных и нищих смирилась со своей участью: при случае она принимала участие в волнениях. Для борьбы с проходимцами, бродившими по улицам, прохлаждавшимися и укрывавшимися в тавернах, притонах и сомнительных домах, откуда они выходили по ночам на лихие дела, королевская полиция в Париже была вынуждена организовать дозорную службу; и это дело выглядело посерьезней, чем охрана на башнях и на дозорных путях замков, где «стражи» на ночных дежурствах, возможно, не слишком полезных, развлекали себя песнями и звуками своих горнов. В городе ремесленникам поначалу приходилось самим выделять стражу, чтобы охранять себя и свое добро от воров. Потом уставы придали этому институту официальный характер. С тех пор такая служба вменялась в обязанность всем цехам, кроме некоторых, производящих предметы роскоши и поэтому пользующихся привилегиями как поставщики товаров для сеньоров и церковников. Караульные обязанности возлагались на самого мастера, хозяина мастерской, и лишь позже в качестве льготы стали допускать, чтобы он посылал вместо себя подмастерье. Эта служба была обязательной для лиц до шестидесяти лет, и основания для освобождения от нее четко оговаривались: если мастеру сделали кровопускание, или у него рожает жена, или он болен. Караульная служба начиналась, когда темнело. С наступление ночи мужчины направлялись в Шатле, где их вносили в списки и делили на несколько дозоров. На посту они оставались до восхода солнца, когда караульный сержант «трубил конец дозора» и объявлял, что все могут расходиться по домам. Каждый цех дежурил приблизительно раз в три недели и выделял человек по шестьдесят. Эта обязанность была не синекурой. Цехи часто обращались в высшие инстанции, чтобы добиться освобождения от этой службы. Власть противилась — у нее были свои резоны, она сознавала полезность этой службы, и это становится понятным из самого содержания прошений. Не всех: цементщики и каменотесы, утверждавшие, что получили освобождение, «о коем передавалось от отца к сыну», лично от Карла Мартелла, вопреки всякой исторической очевидности оправдывали свое прошение грубоватой игрой слов с именем «Мартелл». Более убедительной выглядит жалоба старьевщиков, согласно которой в Шатле более не соглашаются на то, чтобы о причинах неявки мастера сообщал сосед или подмастерье: это должна делать лишь его жена. «А ведь, — пишут они, — нехорошо и постыдно, чтобы женщина находилась в Шатле после наступления темноты, пока дозоры не разойдутся, и отправлялась домой длинными улицами по такому городу, как Париж, всего лишь в сопровождении ребенка, а то и совсем одна: следствием сего бывают несчастья, преступления и бесчестье».

Домашний алтарь. Около 1490 года.

Небольшой (всего 33,5 × 30,2 × 7,5 см) домашний алтарь, созданный в Швабии в конце XV века. В центре — статуэтка святой Анны, которая держит на руках дочь Марию и ее сына Иисуса. На створках внутри написаны фигуры святых Екатерины и Вар­вары, а снаружи — святых Урсулы и Доротеи. У ног святой Анны на коленях стоят заказчики — дама и мужчина, одетый в покаянное облачение (возможно, он был членом какого-то братства, посвященного святой Анне).

Шут с дамой - 1450/1470, Франция

Одно из самых ярких произведений искусства XV века.
Что примечательно в этой гравюре на дереве, так это то, что на даме надет только один предмет одежды, что, должно быть, было не просто фантазией художника.