Миниатюра из бревиария Мартина Арагонского. Испания, первая половина XV века

Огромный младенец Иисус восседает на алтаре (это отсылка к таинству причастия, в ходе которого хлеб и вино превращались в тело и кровь Христову) в позе распятого, что напоминает зрителю о Его последней жертве.

Одна из самых известных женщин-мистиков позднего Средневековья — Бригитта Шведская (1303–1373). Среди ее много­численных откро­вений было и видение Рождества, в котором подчеркивалось, как важно, что Христос вочеловечился именно в мужском теле. Как рассказывала Бригитта, пастухи, пришедшие поклониться Божественному младенцу, хотели узнать, кто родился, девочка или мальчик (ведь ангелы сказали им, что на свет появился спаситель мира, а не спасительница). Выяснив это, они удалились, славя Господа.

По свидетельству Евангелия от Луки (2:21), на восьмой день после Рождества Божественный младенец был обрезан, и «дали ему имя Иисус, нареченное ангелом прежде зачатия его во чреве». Уже в VI веке Церковь установила в честь этого события праздник Обрезания Господня (1 января), а богословы стали учить, что отсечение крайней плоти Иисуса было его первым «взносом» во искуп­­ление всех христиан от власти греха и смерти. Отцы Церкви утверж­дали, что, в отли­чие от других несмыш­леных младенцев, которые проходят обряд обрезания, Иисус в этот день впервые пролил кровь за людей добро­вольно; что он дал себя обрезать, дабы подать пример послушания Закону и — по словам Бернарда Клервоского (1090–1153) — чтобы получить на своем теле «доказательство истинного человечества». Таким образом, обрезание стано­вилось первым шагом к Страстям Господним, началом жертвы.

Сцены обрезания Христа, редкие в ранне­средневековом искусстве, в XIV–XV ве­ках становятся все более и более популярны. Во многих случаях это событие (с помощью деталей, подчеркивающих страдание Младенца: крови и огромного ножа) визуально соотносилось с Распятием. На изображениях обрезания постоянно присутствует Дева Мария. В тексте Евангелия об этом не упомина­лось. И вообще ее участие прямо противоречило средневе­ковым еврейским традициям — в соответ­ствии с ними, матерям было запрещено присутствовать при обрезании своих сыновей (христианские богословы полагали, что такие же правила действовали у евреев и в евангельские времена). Известна даже одна миниатюра, на которой Дева Мария сама совершает обрезание Иисуса.

Столь активную роль Богоматери можно объяснить либо тем, что художники, представляя младенца, почти «автома­тически» включали в кадр его мать (ведь кто-то должен его держать на руках), либо тем, что они (вместе с «консуль­тантами»-богословами) ориентировались на сцену Распятия, в которой Мария всегда стояла у подножия креста. Первая жертва Христа изображалась по образцу последней.

Чехия, как и другие государства Центральной и Восточной Европы, существовала в условиях, в определенной мере отличающихся от реалий Западной Европы. Это создало предпосылки к появлению некоторых особенностей в социально-политическом развитии и, как следствие, в военном деле. Определяющую роль в жизни Чехии играло то, что она лежала в сфере непосредственных интересов Германии. Король Чехии был одним из курфюрстов Священной Римской империи. В результате в Чехии оседала масса германских колонистов — от крестьян до дворян и купцов, которые постепенно занимали ведущее положение в стране. Положение усугубилось в конце XIII в., когда после битвы при Мархфельде 1278 г. Рудольф Габсбург стал королем Чехии. В первой половине XIV столетия Чехия стала частью владений Люксембургской династии. В 1356 г. король Чехии Карл I Люксембург стал германским императором. Это привело к увеличению удельного веса германцев в среде королевских чиновников, городского патрициата, купцов и духовенства, что вызвало закономерное недовольство исконного чешского населения и привело к взрыву в начале XV в., когда началось гуситское движение. Таким образом, конфликт универсалистских тенденций империи и местных национальных устремлений играл важную, если не сказать, определяющую роль в социально-политической обстановке в Чехии.

Описывая особенности развития чешского королевства в XIII—XIV вв. В первую очередь, необходимо затронуть аспекты, непосредственно или косвенно касавшиеся рыцарского сословия — главной военной силы государства. Экономической базой военной мощи Чехии, как и во всей Европе, было крестьянство. Крестьянство находилось в феодальной зависимости, то есть в значительной мере было прикреплено к земле. Дворянин получал со своего надела ренту, благодаря которой мог вооружать себя и своих людей. Такова была традиционная схема. В ней к XIII-XIV вв. наметились определенные перемены. В эпоху классического и позднего Средневековья в Чехии широко распространилось латифундиальное землевладение высшей аристократии. Магнаты постепенно обретали права судебного и податного иммунитета. На раннем этапе это вызвало закабаление крестьян и усиление налогового гнета. Следствием явился подъем классовой борьбы, вылившийся в массовые побеги, переходы крестьян, а также в серию восстаний, которые часто становились предметом разбирательства высших королевских чиновников. В XIII—XIV вв. чешское дворянство оказалось активно вовлечено в обще европейский процесс становления и распространения товарноденежных отношений. Потребность в наличных деньгах заставила пересмотреть отношения с крестьянством. Практика отработок и натурального оброка практически исчезает. Их заменяет денежная рента. Обычным становится освобождение крестьян и переход их на наследственное держание на основе аренды. Этот процесс усиливается значительным притоком иностранных колонистов, преимущественно из Германии, которых привлекали для заселения пустующих земель с гарантией благоприятных условий держания. Отличительными чертами крестьянского общества в Чехии были личная свобода и денежная рента, важнейшим итогом данных социальных перемен стала нивелировка внутрисословных градаций крестьянства и создание единого в правовом отношении класса.

Другой важной составляющей экономики страны были города. Они же обеспечивали значительные военные резервы, в том числе конные, за счет городовых ополчений и наемников, которых богатые торговоремесленные центры могли выставлять в большом количестве. Города являлись третьей военно-политической силой в королевстве вместе с королем и шляхтой. В XIV в. изза политики Люксембургов, носившей экспансионистский и иногда антигородской характер, в городах усилились социально-экономические и межэтнические противоречия. В результате города, наряду с мелким и средним рыцарством, стали одной из главных движущих сил гуситского движения, которое прославило военное дело Чехии.

В конце XIII — начале XIV века, Флоренция достигает уровня своих ближайших (Пиза) или более отдаленных (Генуя, Венеция) конкурентов. По численности населения (около 100 тысяч человек), наряду с Миланом, Венецией и Генуей, она входит в четверку наиболее населенных городов Италии (в Париже живет немногим больше жителей, а в Лондоне — менее половины); по производственным показателям крупнейших цехов, среди которых Калимала и Лана, занимает ведущее место в Европе (несмотря на невыгодное географическое положение — в глубине итальянской территории, без выхода к морю и, как следствие, без флота). Не отстает Флорентийская республика по количеству и красоте общественных и частных сооружений; по достижениям писателей, художников и ученых, несмотря на отсутствие в городе полноценного университета; по масштабам деятельности купцов, торгующих по всему миру, особенно во Франции и Англии, где они занимают прочные позиции, вызывая восхищение и зависть; по роли банкиров в международных делах — без их услуг не могут обойтись ни папы, ни князья, ни короли (прежде всего английские).

Рыцари, описанные в романах XII–XIII веков, не таясь предаются обжорству: Мониаж Реноар «в один присест сжирает пять мясных пирогов и пять каплунов, запивая все это двумя сетье вина», Ожье Датчанин в мгновение ока съедает четверть огромной бычьей туши. Количество съеденного делает его мощным. В средневековых романах постоянно упоминаются трапезы знати, подаваемые блюда представляют собой символы власти: например, на пиру у Персиваля последовательно подаются пятнадцать блюд, начиная с «жирного оленя с острым перцем», в поэме «Ами и Амиль» едят «дичь, свинину, мясо кабана», а в средневековой жесте «Жербер де Метц» упоминается чрезвычайное разнообразие мяса: «оленина, речная птица, фаршированный специями медведь…». Сила здесь связывается с количеством съеденного, важнее не гурманство, а прожорливость.

Картина безудержного поглощения пищи — это, конечно, мечта, но в то же время символ: «В обществе, управляемом военными, в котором мифологизируется физическая сила, сильный ест досыта. <…> Кто много ест, тот властвует над остальными». Отсюда предпочтения, отдающиеся не только количеству, но и определенному типу еды: например, мясо предпочтительнее растительной пищи, а кровь важнее волокон. Старый крестьянин Гельбрехт, герой стихотворной повести Вернера Садовника, написанной в XIII веке, питается в основном хлебом и то же самое предписывает сыну, считая, что мясо и рыба больше подходят для стола сеньора. В то же время врач Альдебрандино Сиенский, живший в XIII веке, настаивает на белковой пище, потому что она «питает лучше», позволяет «накопить жирок» и «придает сил». Она создает плоть и жир. Отсюда разнообразие животных — куры, цыплята, каплуны, гуси, бараны, свиньи, ягнята, — мясо которых подается на стол во время краткого пребывания королевы Петронилы Арагонской в епископстве Валлес-Ориенталь в Барселоне в 1157–1158 годах. Убежденность в этом происходит как от обилия, так и от природы продуктов. Количество и качество пищи животного происхождения должны были придавать телам силы и крепости, хотя действительность не всегда соответствовала такой картине: в выгребных ямах, принадлежавших сильным мира сего, не так и много останков животных, кости оленей, например, составляют «только» пять процентов.

На изображении: миниатюра из книги «Деяния и завоевания Александра Великого» Жана Воклена. Не позднее 1467 года

Скульптура Лоренцо Медичи, ок 1520 года

Этот бюст может копировать восковую статую, сделанную в память о выживании Лоренцо в 1478 году, когда заговор с целью убийства унес жизнь его младшего брата. Простой костюм с характерным флорентийским подбитым и драпированным головным убором отражает притязания Лоренцо на то, что он был просто уважаемым гражданином, а не фактическим принцем.

В 1478 году он раскрыл стоивший жизни его брату Джулиано заговор, возглавлявшийся Франческо Пацци и поддерживаемый папой Сикстом IV и пизанским архиепископом. Заговорщики напали на Джулиано и Лоренцо во время мессы на Пасху, Джулиано получил девятнадцать ножевых ран и скончался на месте. Лоренцо остался в живых и смог объединить своих союзников. Он предложил помощь простым людям Тосканы и благодаря поддержке народа получил во Флоренции почти неограниченную власть. Сторонники Медичи обратили свой гнев на врагов. В ответ папа конфисковал всё имущество Медичи, на которое смог наложить руку, закрыл в Риме концессии банка Медичи, отлучил от церкви Лоренцо и всё правительство Флоренции и впоследствии наложил отлучение на весь город.

Дорогие подписчики, админ решил сделать новое видео и в нем мы зададимся вопросом почему католики и православные предали друг друга анафеме, какую роль политика играла в церковном расколе и чем различались традиции латинян и византийцев?

В 1054 году христианская церковь раскололась на католичество и православие, и это разделение не преодолено до сих пор. Как складывались отношения папы римского и константинопольского патриарха, какую роль христианство играло в XI веке и почему произошла «великая схизма»?

Всех приглашаю к просмотру:

https://youtu.be/9vNHQOunwP8?si=9pTf7s1ZIJ-_DlhZ

Чаша Святого Войтека

Чаша Святого Войтека – золотая чаша X–XII веков. Согласно традиции, написанной в XVII веке, чаша, используемая Святым Войтеком, передана аббатству в Тшемешно Болеславом храбрым в 1008 году. Сам кубок, вероятно, был подарен польскому князю Оттоном III во время съезда в Гнезно в 1000 году. Согласно другой гипотезе, он попал в Польшу после 1025 года в качестве подарка королеве Рихезе. В церкви регулярных каноников в Тшемешно он хранился до 1941 или 1942 года, после чего был вывезен в Германию.

Возвращён польскими властями в 1946 году; в 1958 году возвращен Церкви. В настоящее время хранится в архиепископском музее в Гнезно.

В средневековом Париже по некоторым праздничным дням устраивали раздачу милостыни, «aumônes». Эти мероприятия бывали масштабными, но развития не получили. Свой вклад в их организацию вносили аббатства, церкви, сеньоры и различные дарители. На них издалека толпами стекались бедные. Зрелище было тягостным. Собиралась толпа обездоленных, порядок и молчание которой поддерживали сержанты, вооруженные розгами и дубинками. Если кто-то был несколько активней, чем положено, или поднимался с места, он получал сильный удар по спине или по голове, чтобы соблюдал дисциплину.

Нельзя было ожидать, чтобы эта масса отверженных и нищих смирилась со своей участью: при случае она принимала участие в волнениях. Для борьбы с проходимцами, бродившими по улицам, прохлаждавшимися и укрывавшимися в тавернах, притонах и сомнительных домах, откуда они выходили по ночам на лихие дела, королевская полиция в Париже была вынуждена организовать дозорную службу; и это дело выглядело посерьезней, чем охрана на башнях и на дозорных путях замков, где «стражи» на ночных дежурствах, возможно, не слишком полезных, развлекали себя песнями и звуками своих горнов. В городе ремесленникам поначалу приходилось самим выделять стражу, чтобы охранять себя и свое добро от воров. Потом уставы придали этому институту официальный характер. С тех пор такая служба вменялась в обязанность всем цехам, кроме некоторых, производящих предметы роскоши и поэтому пользующихся привилегиями как поставщики товаров для сеньоров и церковников. Караульные обязанности возлагались на самого мастера, хозяина мастерской, и лишь позже в качестве льготы стали допускать, чтобы он посылал вместо себя подмастерье. Эта служба была обязательной для лиц до шестидесяти лет, и основания для освобождения от нее четко оговаривались: если мастеру сделали кровопускание, или у него рожает жена, или он болен. Караульная служба начиналась, когда темнело. С наступление ночи мужчины направлялись в Шатле, где их вносили в списки и делили на несколько дозоров. На посту они оставались до восхода солнца, когда караульный сержант «трубил конец дозора» и объявлял, что все могут расходиться по домам. Каждый цех дежурил приблизительно раз в три недели и выделял человек по шестьдесят. Эта обязанность была не синекурой. Цехи часто обращались в высшие инстанции, чтобы добиться освобождения от этой службы. Власть противилась — у нее были свои резоны, она сознавала полезность этой службы, и это становится понятным из самого содержания прошений. Не всех: цементщики и каменотесы, утверждавшие, что получили освобождение, «о коем передавалось от отца к сыну», лично от Карла Мартелла, вопреки всякой исторической очевидности оправдывали свое прошение грубоватой игрой слов с именем «Мартелл». Более убедительной выглядит жалоба старьевщиков, согласно которой в Шатле более не соглашаются на то, чтобы о причинах неявки мастера сообщал сосед или подмастерье: это должна делать лишь его жена. «А ведь, — пишут они, — нехорошо и постыдно, чтобы женщина находилась в Шатле после наступления темноты, пока дозоры не разойдутся, и отправлялась домой длинными улицами по такому городу, как Париж, всего лишь в сопровождении ребенка, а то и совсем одна: следствием сего бывают несчастья, преступления и бесчестье».

Домашний алтарь. Около 1490 года.

Небольшой (всего 33,5 × 30,2 × 7,5 см) домашний алтарь, созданный в Швабии в конце XV века. В центре — статуэтка святой Анны, которая держит на руках дочь Марию и ее сына Иисуса. На створках внутри написаны фигуры святых Екатерины и Вар­вары, а снаружи — святых Урсулы и Доротеи. У ног святой Анны на коленях стоят заказчики — дама и мужчина, одетый в покаянное облачение (возможно, он был членом какого-то братства, посвященного святой Анне).

Шут с дамой - 1450/1470, Франция

Одно из самых ярких произведений искусства XV века.
Что примечательно в этой гравюре на дереве, так это то, что на даме надет только один предмет одежды, что, должно быть, было не просто фантазией художника.