но-ты

оговорилась,
прощай - в смысле "я не прощу"
все разобрали, не нужен прищур
нам всё наснилось.

может, быть более строгими:
развидеть в итоге те силуэты,
есть сладкое, не пить горькое
надо ли это?

перекраситься в жёлтый —
как-нибудь в другой жизни.

довольствуюсь старой кофтой,
служу отчизне.

стадия грубого реализма —
к картине гвоздями прибиты окна.
они иначе строили жизнь,
нам никогда не понять такого.

прощанием брошена белая нить
в сторону комплекса ленты.
такое тяжело примери́ть
это не лечат «какой-то» диетой.

уходишь молча — на долго
прощай, бог точно с тобой.
с тобой, когда лёд совсем тонкий
со мной, когда в отряде отбой.

теперь дописала

хочу домой

падать выше всех

ты маленький, совсем-совсем. еще настолько, что на тебя в твоём городе пока не продаются колготки, а любая шапка будет в разы больше твоей головы. ничего нет.

становишься больше, уже можно ( своими ногами и даже собственными ботинками!! ) гулять на площадке с мамой и какой-то ребятней, которая на тебя, к слову, внимания не обращает. даже при всей детской дружелюбности ( боже, кто это придумал? ) у них будто есть дела по-вкуснее и по-задорнее, чем мычать с тобой.

мама уходит, говоря тебе, что пора домой (как же, ведь там тебя ждёт ванная, которой ты то боишься, то нет; совок, с которым ты решил играть; и бабушка, так старательно вышивающая очередную луну на фоне леса). стоишь, а она, мама, уходит. думаешь, что сейчас она вернётся за тобой, возьмёт на руки ( или что там обычно делают? ) и потащит, не понесет, домой, поговаривая что-то о том, какой ты у нее шкодина. но и этого не случается, она все ещё уходит, растворяясь на фоне цветастой, как ее куртка, площадке.
расстояние уже настолько огромное, что ты понял, что идти бесполезно — все равно, как бы ты не бежал
она быстрее,
она уйдет в любом случае, оставляя трехлетнего тебя на произвол.

выблядское чувство. вот именно такое. ты даже таких слов не знаешь, а уже чувствуешь.

но потом она правда возвращается. умудрилась дойти до дома. бабушка напомнила ей о тебе, отрываясь от вышивки. что бы ты делал вообще, если б не она, правда, внучек?

шолох

когда признание становится антонимичным, а тело больше не сжимается — я понимаю, что именно я сделала не так. хожу с расплетенными волосами, бредя о том, что однажды смещусь с роли и проверять будут меня. нет, этот финал не наступит. я вечно буду оглядываться на (уже) еле заметный силуэт, сверяя данные. мне суждено приглядывать из-за спины.
а может быть все и не так плохо?

я буду листвой и накипью.
очевидно последний вопрос
о том, что все оно врось,
как не росло, не замерло.

что закончен мирный,
начат зашуганный, как тот мальчик
не ты его запомнишь, я верила
я. ставила. на. это время.

пе-ре-жи-ток

выражая точкой защиту,
ломая шкафы без смысла
топила за ненужную кипу
справочного материала, я висла.

не коротко, стеклянно,
обматывая каждый шаг,
растрогаюсь выступлением; пьяной
расчитаю единственный знак.

торги

загнулся расчет. покуда - не ясно.
в глаза лезут паскуды и пидорасы.
ни одной новой, оттого интересной затеи,
по той же причине покупаю не меряя.

ничем не пахну, не укладываю.
сезон прервался на паузу в год,
а я не сползаю под натиском
тех пидорасов, их паскудовских рвот.

она умеет материться что

там продолжение накалякано где-то на шпоргалках по обществу, извините, не запощу (вдруг мои ответы спишите)

под конец

к тебе со вчера без поклона.
рапорт составлен, тут нужно;
под нами пало чужое оружие.
без пуль, не так изощрённо.

оставляю право держать -
не придерживать, - тихо.
выставлена оборона, иной лад
все перепето, конец шумихи.

без масла и соли, но рафинад.

каракули 1

обматываюсь флагом в каком-то пост-сонном бреду, думаю, что так приду к логическому завершению мысли, обдуманной год назад. этого не происходит. хочу спать, но нельзя. если выпью кофе — произойдет то, чего я рассчитать не в состоянии. я не могу спорить с вероятностью, с работой своего мозга.
если так и задумано (мной, пишущей все это), то я была бы невероятно счастлива сейчас мечтать о чем-то, выходящем за рамки этого текста. спать.

на стенах снова (будь он проклят) свет. в этот раз что-то новое — треугольники. сначала мельтешили, затем начали представлять из себя хотя бы более менее приемлемый узор. обычно это просто набор жёлтых цветов(colours, not flowers), аккуратно вылитых на трафарет, покрашенных почти идеально.

все это зрелище подходит на фосфены.

иногда думаю, что это что-то значит. были же ведь массонские шифры, декодируемые как dthn, пятна, которые если суммировать — получалась морда какого-то обычного домашнего животного. но чтобы треугольники....в общем они меня поражают.

каракули 2

с утра было сыро. делать ничего не хотелось, все дела откладывались, даже поход на консультацию. еле как ещё раз пересмотрела номерки в местное отделение пнд - без толку, все врачи по отпускам, одной мне делами заниматься. дождь шел вчера, сегодня, и будет идти завтра, если верить синоптикам.

управляющая компания в ус не дула, у них всё как всегда — хорошо.

кладовки (все, всего огромного дома...или апарт отеля, я, честно не знаю) в воде. все мои-наши-ваши книги, чайники, чемоданы, не вместившиеся в домашние углы - почти ничего не спасти.

в детстве у моей сестры была розовая квадратная подушка, такая, с ручкой на одной из сторон. на нее все обычно сетовали, мол, стоит никому не нужная, только надя (и то раз в год) про нее вспомнит, посидит и забудет ещё на бог знает сколько. так и было, я не спорю. но эту подушку, а тогда вообще, по сути, матрас (он был в полтора раза больше меня!) я обожала. сидела на нем, пока сестра с ее друзьями пялились на мерцающий экран телевизора в ее комнате. я сидела и пялилась вместе с ними, смотря исподлобья — телек был высоко.

прихожу домой с этой проклятой, огромной, розовой, никому уже не нужной подушкой. от нее воняет тем, о чем я даже думать не хочу. оставляю на пороге, вместо того, чтоб кинуть в ванну. там, на стиралке, у меня лежит энциклопедия о художниках, огромная такая, тяжёлая изначально. потом ещё потяжелела от дождевой воды. воняет. но я разбираю страницы, провожусь по ним сухими ватными дисками, переодически включаю над ней фен. тщетно.

ещё раз возвращаюсь домой, только что выбрасывала мокрые коробки, на одной из которых красовалась надпись «носки оптом». вообще не понятно откуда она у нас, если у меня и носков то, толком нет.
не успеваю выйти из лифта — мне всучивают тот самый матрас-подушку. без слов, всем и так ясно — она больше никому вообще не нужна.
прощаюсь с одной из немногих вещей, напоминавших мне детство там здесь. просто потому, что на дух не переношу вонь.

напишу оду тому, кто сварит мне куриный бульон. не шучу, курица, вроде, дома есть.

альбомно

отвлекаясь я выпишу:
«ты не скажешь ни слова»
нет, всеми фибрами,
я дышу: нет, это не ново.
два раза сказано:
«молчи, молчи, хватит»
а руки развязаны,
веревки не жалят.
в третий раз отпускаю.
устало, хрипло зову —
отрежь мне марлю
шрамы потом заживут.

расклад

не смело, слабо — тоже страшно,
оторопь берет верх дважды.
заливает, греет, тешит душу,
она чище от этого, явно лучше.
выдача в руки из рук холодных
в мои горячие, гипергидроз.
раз в жизнь — издревле поодаль,
“мне далеко до точки„
думает перенос


надо было сказать это ещё давно, но я решила сейчас, когда уже поздно и ни у кого это не вызовет волнения где-то в бумажных заметках

короб

в пазле недостаёт деталей,
в памяти нет нужного кадра.
ни основы, ни личной морали,
что строилась долго и рвано.
не осталось стикера на стене,
избита локтями столешница.
она не покажется снова во сне,
никогда. с горя хоть вешайся.

сумка пустая; ты не следишь,
не сбегаешь из дома.

нет тел и нет лиц
далёких и невесомых.