Последнее — пока что — наблюдение (не моё, но интересное) про вселенную The Good Wife / The Good Fight: о внимании к названиям серий.

В The Good Fight, как видно из моей недавней заметки, это внимание очевидно. В The Good Wife вроде бы ничего такого интересного в названиях эпизодов нет, но оказывается, что это впечатление обманчиво:

— в первом сезоне названия всех серий состоят из одного слова (Hybristophilia);
— во втором — из двух (Double Jeopardy);
— в третьем — из трёх (Whiskey Tango Foxtrot);
— в четвёртом — из четырёх (Anatomy of a Joke);
— в пятом — из трёх (Hitting the Fan);
— в шестом — из двух (Loser Edit);
— в последнем, седьмом, — опять из одного (End).

Говорят, что сделать такой симметричный возврат к одному слову Кинги задумали после четвёртого сезона, рассчитывая, что рейтинги им позволят дожить до седьмого сезона. Вот тупо было бы, если бы их закрыли после шестого.

(Вот тут можно почитать, что я писал про The Good Wife сразу после просмотра всех семи сезонов.)

Прочитал очередной список 100 самых смешных книг, на этот раз составленный NPR при помощи 7000 обычных людей и четырёх необычных, удивился его странности (ну то есть половина названий и имён мне знакомы, кое-что читал, кое-что давно хочу почитать, но в целом очень я далёк от современной американской читательницы) и задумался над тем, как бы выглядела моя версия такого списка.

Но поскольку топ-100 мне составлять лень, решил набросать топ-10 — по одной для каждой категории (а они тоже странные) из списка NPR, кроме комиксов и детской/подростковой литературы, потому что это я всё читал мало (не из снобизма, а так получилось), поэтому в паре категорий — две книги.

1. Мемуары: С. Фрай, Moab is my Washpot.
2. Эссе: не сборник, а вот это эссе Марка О'Коннелла о популярности цитаты Беккета про fail better.
3. Романы: С. Беккет, Watt.
4. Фэнтези и фантастика: Ф. О'Брайен, The Third Policeman.
5. Нон-фикшн: Д. Ф. Уоллес, A Supposedly Fun Thing I'll Never Do Again.
6. Поэзия: «‎Чашка по-английски» С. Миллигана в переводе Г. Кружкова; В. Ерофеев, «Москва—Петушки» (поэма же, да и нельзя без Ерофеева).
7. Классика: Г. Манн, «‎Верноподданный»; Ф. Рабле, «‎Гаргантюа и Пантагрюэль».
8. Рассказы: Д. Хармс, «‎Случаи».

(Наверняка я что-то классное забыл (не говоря о том, что не читал), поэтому, если не лень, можете мне (@alexeyboronenko) поприсылать свои списки. Если наберётся какое-то репрезентативное количество, можно будет составить общий топ-25, например.)

Второй сезон Killing Eve пока что (осталось две серии) — в порядке: хотя шутки стали хуже и обаятельного безумия стало поменьше, смотреть всё равно интересно; но какой же невероятно тупой момент с яблоком во второй серии: Ева замечает на фотографии с места преступления надкушенное яблоко, которое Виланель оставила, очевидно, в качестве послания Еве (уже плохо), после чего Ева вбивает в поиске «‎Apple, Eve».

При Фиби Уоллер-Бридж такого не было.

Интересный журнал Delayed Gratification посчитал, что 22 из 48 рассказов и романов Вудхауза о Дживсе и Вустере заканчиваются тем, что Дживс что-то получает в награду за помощь в решении проблемы Берти. В трёх случаях это деньги, в шести — отпуск или выходной, в 13 — согласие Берти изменить что-либо в своей внешности или одежде: например сбрить усы (дважды) или избавиться от галстука не того цвета (тоже дважды).

Сошёл с ума и завёл ещё один канал, в котором буду рассказывать об интересных штуках, из которых не удалось сделать факт для твиттера QI или вопрос ЧГК: либо это что-то, у чего нет какой-то внутренней логики, чтобы быть самодостаточным фактом или твитом, но все равно примечательно; либо это любопытная деталь, не вошедшая в вопрос или твит; ну и так далее.

Буду рассказывать и о внутренней кухне ресёрчера: поделюсь источниками, лайфхаками (если вдруг у меня такие есть), сомнениями и разочарованиями.

Первый пост — на тему, которая вполне будет интересна тем, кто читает и вот этот канал про культуру. Подписывайтесь.

Я сравнительно давно додумался, что название сайта о поп-культуре Vulture связано с выражением culture vulture, означающего активного любителя культуры. Но только в этот понедельник, работая над вот этим фактом для QI, случайно узнал довольно удивительную историю этого выражения, о которой раньше не слышал.

(Краткая версия, собственно, по ссылке выше; ниже — больше контекста).

В 1930-е годы Эдвард Бернейс, племянник Зигмунда Фрейда и отец современного PR, продвигал интересы издателей. Люди тогда не очень-то стремились иметь свой экземпляр того или иного издания и предпочитали книгами делиться.

Бернейсу нужно было как-то заставить читателей изменить свои привычки. Результатом его усилий стали, например, встроенные книжные шкафы в появлявшихся тогда домах: расчёт был на то, что люди будут думать «Ну, раз уж в доме есть полки, то нужно же их чем-то заполнять».

Ещё один приём он подсмотрел у сторонников сухого закона, которые в 1924 году запустили общенациональный конкурс на самое изобретательное оскорбление в адрес тех, кто нарушает запрет на употребление алкоголя. Так было придумано слово scofflaw, которое, как ни странно, закрепилось в языке и сейчас означает любого злостного нарушителя; мои любимые альтернативные варианты — boozshevic и wetocrat. (Любители выпить запустили свой конкурс и придумали такие оскорбления для трезвенников, как fear-beer, spigot-bigot и jug-buster.)

Так вот Бернейс в 1931 году устроил конкурс на лучшее оскорбление в адрес человека, не покупающего книги, а берущего их почитать у других. Среди вариантов, отмеченных жюри: greader (greed + reader), bookaneer (book + buccaneer, пират), book buzzard (buzzard — гриф) и culture vulture (vulture — другой падальщик, стервятник). Победило непримечательное выражение book sneak (книжный воришка), которое в языке не закрепилось.

А вот culture vulture — закрепилось, правда, изменив своё значение: уже в 1945 году, как пишет Merriam-Webster, выражение используется в его основном современном значении — человек с огромным интересом к культуре. (Ещё его сейчас иногда используют для обозначения тех, кто занимается культурной апропприацией, что логично.)

Пока дописываю некоторые посты для этого и соседнего каналов (опубликую завтра), поделюсь относительно старым, но смешным выступлением Гэри Галмена про «‎документалку» об аббревиатурах для названий американских штатов, о котором, как мне кажется, знают не все. Самый смешный кусок — в конце: про легендарного contractor (с ударением на второй слог), придумавшего в том числе скандальное сокращение won't:

People said, 'How are you going to abbreviate 'will not' and not use a single 'l'?

He said, 'Watch me'.

https://www.youtube.com/watch?v=dLECCmKnrys

Я никогда не был фанатом Малькольма Гладэулла (читал когда-то давно The Tipping Point), но вот его подкаст Revisionist History всегда слушал с большим удовольствием: интересные истории, необычные идеи из психологии и других наук, технически всё классно сделано. Понятно, что могут бесить излишне драматичная подача и какие-то речевые особенности (и иногда бесят); понятно, что есть банальные или невнятные вещи; понятно, что наука там, скорее, нужна для нарративных целей. Но всё равно интересно — особенно первые два сезона.

Но вот бонусный эпизод 4 сезона — глава из его новой книжки Talking to Strangers — меня разочаровал. Конечно, там есть в целом интересная шпионская история про кубинскую разведчицу в ЦРУ, призванная иллюстрировать основную, как я понял, идею книги: о том, что в нас вшито по умолчанию доверие к незнакомцам (truth-default theory) и поэтому мы в целом часто терпим неудачи в коммуникации с незнакомыми людьми и, например, плохо понимаем, когда нам лгут.

Всё вроде бы нормально, но для иллюстрации этой идеи Гладуэлл ещё приводит и эксперимент Милграма о подчинении: в духе вот, смотрите, 65 % испытуемых доверились «учёному» и были готовы идти до конца и фигачить самый сильный ток. Блин, для автора, который вроде как исследует в своём подкасте «things overlooked and misunderstood», странно ссылаться на такой изученный вдоль и поперёк эксперимент и не почитать хоть немного подробнее про него.

Можно даже не читать, а послушать старый выпуск Radiolab, из которого можно узнать, что результат в 65 % относится только к одному из более чем 20 вариантов эксперимента. В зависимости от дизайна эксперимента доля людей, готовых дойти до максимума, снижалась до:
— 40 %: если тот, кто фигачил током, и тот, кого фигачили током, находились в одном помещении;
— 20 %: если по сценарию за весь процесс отвечает не «учёный» в белом халате, а обычный человек;
— или даже до 0 %: если «учёных» двое и они спорят друг с другом.

(А ещё оттуда можно узнать, что этот эксперимент не доказывает, что люди готовы подчиняться приказам, потому что, когда участникам как раз приказывали продолжать, а не вежливо просили, они отказывались наотрез, все до одного. А также то, что люди готовы были делать такую жесть, потому что считали, что это нужно для высшего блага — науки. В общем, слушайте Radiolab.)

Может быть, все эти подробности Гладуэллу и не нужно было указывать, но ссылаться на исследование Милграма и даже не оговорить никак, что его выводы далеко не столь просты, как принято считать, — очень странно.

(Рецензенты новую книгу вообще сильно критикуют: за неаккуратность с фактами, банальность и стремление сказать что-нибудь против консенсуса просто ради того, чтобы сказать что-нибудь против. Я пока от мнений воздержусь, потому что книгу не читал, но после рецензии в NYT, пересказывающей некоторые идеи, как-то желания и не возникает.)

За последние дни на глаза попалось несколько примеров неудачного перевода, которыми не могу не поделиться.

Здесь пересказывается разбор ошибок в русском переводе романа Майкла Каннингема «‎Часы», связанных с незнанием темы гомосексуальности (а поскольку перевод вышел в 2000 году, то переводчик ещё и про квир-теорию не очень знал): мои любимые примеры — каминг-аут в журнале Vanity Fair стал дебютом в «‎Ярмарке тщеславия», а «John fucking Wayne» — «Джоном, трахающим Уэйна» (тут, конечно, незнание не темы гомосексуальности, а кинематографа и общей культуры; в контексте романа слово «fucking» стало ложным другом переводчика).

Здесь Анатолий Рясов недоумевает от того, как Валерий Молот — переводчик романной трилогии Сэмюэля Беккета — (не) справился с книгой воспоминаний о писателе. В частности университет английского города Рединга — центр мирового беккетоведения — стал Университетом Чтения.

В русском переводе «Будущего разума» Митио Каку, — который читает Наташа (и орёт почти на каждой странице, не только из-за перевода), — говорится, что «на протяжении веков любые рассуждения об интеллекте могли опираться только на слухи и анекдоты». «Анекдоты» — это, конечно, не «Джон, трахающий Уэйна», но тоже неплохо.

(Ещё, конечно, есть известный переводчик, который пишет «Йейл» вместо фонетически неверного, но уже устоявшегося «Йель», но продолжает называть ирландского литературоведа Деклана Кайберда Кибердом, хотя есть же и Forvo, и Youtube; я, конечно, в аспирантуре тоже так поначалу тупил (а ещё раньше когда-то вообще Бёрка Бурком называл), но потом всё-таки одумался.)

Ну и — вдогонку — не могу не вспомнить моего любимого Иринарха Введенского. Я уже когда-то писал про этого литератора XIX века, который переводил Диккенса:

В общем, хоть мне и не очень понравилась прослушанная мной глава из новой книги Гладуэлла, приводимый в ней пример truth-default theory хорошо переносится на рассказывание историй, особенно детективных или иных историй с секретом (а также анекдотов и шуток с чётко оформленным панчлайном).

Глава — о кубинской шпионке в ЦРУ, которую многие годы никто не мог вычислить, хотя всё время появлялись какие-то тревожные звоночки: странное поведение, странные совпадения. Каждый раз находились объяснения, и о соответствующем случае забывали. Но когда появились неопровержимые доказательства, все причастные хлопнули себя по лбу: «‎Как же я раньше не догадался, ведь вот же — всё ведь было на виду!»

Собственно, эта теория «истины по умолчанию» и говорит: мы верим, что нам говорят правду, и не вовсе не замечаем, а игнорируем сигналы о лжи до тех пор, пока этих сигналов не накопится критическое количество.

Так же и с историями с секретом: чтобы твист был эффектным — чтобы читатель/зритель/реципиент хлопнул себя по лбу, — зацепки должны быть. Если их не будет, развязка, конечно, будет неожиданной, но читатель будет ошарашен в плохом смысле: будет не хлопок по лбу, а удар огромной ступни, упавшей с неба. При этом, конечно, зацепки должны быть расставлены не очень часто, чтобы хлопок по лбу не состоялся раньше времени.

(Это всё, разумеется, очевидные нарратологические соображения, ни на что не претендую, но перекличка с теорией, пытающейся объяснить принципы того, как мы принимаем что-то на веру или не принимаем, то есть как взаимодействуем с вымыслом в общечеловеческой коммуникации, показалась любопытной.)

Сегодня начинается последний сезон The Good Place — одного из лучших современных ситкомов (а может быть и не только современных, и не только ситкомов).

The Good Place — это до какой-то степени метаситком. Почти любой ситком — это пьеса-моралите с шутками: персонажи принимают неправильные решения, ошибаются, попадают в уморительные ситуации и в конце понимают что-нибудь важное о дружбе, отношениях, честности и так далее. В сериале Майка Шура эти морально-этические вопросы становятся непосредственным нарративным материалом.

Консеквенциализм, утилитаризм, деонтология, Юм и Кьеркегор в The Good Place — это не просто задротские слова, которые вставляются ради смеха, как это часто бывает с интеллектуальными темами в ситкомах и вообще в комедии. Основные теории этики, идеи классических и современных философов напрямую привязаны ко всем сюжетным ходам сериала, потому что Шур пишет ситком про этику не ради шуток, а потому что он действительно хочет разобраться в том, что такое «хорошо» и как быть хорошим человеком.

(Поэтому сериал, конечно, попал в нерв времени: «как не быть мудаком» в том или ином смысле, в том или ином контексте — один из главных вопросов наших дней.)

С этим связана и другая необычная особенность The Good Place — это, наверное, единственный ситком, у которого есть научные редакторы: университетские профессора философии Памела Хайероними и Тодд Мэй, которые помогают сценаристам разобраться в той или иной теме и вычитывают драфты эпизодов, чтобы всё было в порядке с теорией. Мэй, помимо прочего, записал несколько роликов с философским ликбезом для Youtube-канала The Good Place.

И, судя по всему, эти редакторы помогают: по словам Шура, единственная существенная претензия от университетских преподавателей философии, посмотревших сериал, — не бывает у университетских преподавателей философии такого мощного и рельефного торса, как у Чиди.

Профессиональные философы вообще любят сериал (в первую очередь за популяризацию своей дисциплины и за отсутствие косяков), поэтому однажды Майка Шура пригласили на специальную конференцию Североамериканского общества изучения Сартра (в сериале обсуждается экзистенциализм, а «За закрытыми дверями» был одним из прямых источников вдохновения для первого сезона), где сартроведы прочитали несколько докладов, посвящённых The Good Place. В одном из них с уверенностью утверждалось, что шутка о том, что точка над i в Jeremy Bearimy — это «июль, вторники и иногда ‘никогда’» это отсылка к известной записи из дневника Рокантена: «Tuesday: Nothing. Existed» (английский перевод лучше передаёт неоднозначность оригинала, чем русский). Такой аллюзии, конечно, сценаристы не закладывали.

(Скоро, разумеется, выйдет и сборник статей The Good Place and Philosophy.)

Другая необычная особенность The Good Place, как мне кажется, до какой-то степени подчёркивающая продуманность сюжета, внимание к деталям и вообще какое-то интеллектуальное любопытство сериала: хоть ему пока что не дали ни одной «Эмми» (а номинировали вообще незаслуженно мало), он получил уже две премии «Хьюго» — за The Trolley Problem из 1-го сезона и Janet(s) из 3-го.

И помимо всех этих необычных и интересных вещей, The Good Place — это очень круто написанный, снятый и сыгранный сериал. И очень смешной: тут есть и убойные шутки-уанлайнеры; и изобретательно придуманные наказания в The Bad Place (butthole spiders или пересказ сюжета фильма The Entourage как наказание для Уильяма Шекспира) или провинности, за которые люди лишаются баллов; и визуальные гэги; и какие-то мелочи вроде каламбурных вывесок на каждом сантиметре заднего плана; и сюжетные ходы; и шутки, привязанные к сути персонажа (are these your rocks?). Я редко с такой регулярностью останавливаю сериал, чтобы отсмеяться, как при просмотре The Good Place.

В общем, возможно, когда-нибудь я дам второй шанс другим сериалам Майка Шура: Parks and Rec было очень стыдно смотреть, поэтому я не ушёл дальше второй серии, а первые серии Brooklyn NIne-Nine не показались особенно смешными (да и Энди Сэмберг бесит).

P.S. Рекомендация для других фанатов и просто всех, кто интересуется сериалами: подкаст The Good Place, который ведёт Марк Эван Джексон (играет Шона), — отличный. Формально каждый эпизод посвящён одной серии, но рекапами тут всё не ограничивается: Джексон разговаривает не только с Шуром (который интересно рассказывает о своих взглядах на философию, юмор и рассказывание историй) и исполнителями главных ролей, но и со сценаристами (которые интересно рассказывают, как строится работа над сценарием у Майка Шура), операторами, режиссёрами, продюсерами, арт-директорами, дизайнерами, главным специалистом по спецэффектам и компьютерной графике Дэвидом Нидногглом (в честь которого названо существо из 3-го сезона), философом Тоддом Мэем и всеми-всеми вплоть до людей, которые выбирают локации для съёмок.

Последнюю неделю почти ничего не слушаю, кроме увлекательнейшего лингвистического тру-крайм подкаста En Clair.

Его ведёт Клэр Хардейкер — британская специалистка по корпусной лингвистике и лингвокриминалистике. Из вышедших 12 выпусков большая часть посвящена какой-либо судебной или криминальной истории, в которой так или иначе важную роль играет язык:
— История пацана, которого приговорили к смертной казни (в 1953-м году) из-за артикля the (преувеличиваю, конечно, но не очень сильно);
— История мошенника, который пытался убедить суд в том, что Цукерберг создал Facebook по его заказу, и поэтому социальная сеть принадлежит ему: в этом кейсе всё вращается вокруг лингвистической экспертизы писем, которые мошенник выдавал за настоящие;
— История двух чуваков, которые пытались лишить Google торговой марки, утверждая, что слово «гуглить» уже стало обычным словом, не привязанным к бренду, — как аспирин или эскалатор. Собственно, большая часть эпизода рассказывает о так называемом дженерисайде (genericide), убийстве торговых марок. Я решил, что это довольно интересно, что очень порадовало авторку подкаста, фанатку QI.
— Но, конечно, главный гвоздь первого сезона — серия из 5 выпусков о деле Йоркширского потрошителя, серийного убийцы конца 1970-х годов. Эти 5 выпусков — чистый тру-крайм: только помимо скрупулёзного описания хода расследования, здесь зачитываются отчёты специалистов по диалектологии и фонетике; можно много узнать, например, о тонких различиях в произношении гласных в Тайнсайде (акцент, который называют Джорди, Geordie) и Уирсайде (акцент Маккем, Makkem).

Из минусов подкаста — только очень топорный приём, призванный, видимо, перенести слушателя в описываемое время: Хардейкер регулярно рассказывает, какая была погода в тот или иной момент времени; иногда это релевантно, но чаще нет. Но в остальном — всё круто: всё очень тщательно изучено, подробно и понятно рассказано, в нормальном темпе, с нормальным сухим юмором и интересными отступлениями в сторону. Ну и поскольку Хардейкер из Ланкастера, её северный акцент — ещё один плюс подкаста.