Ну и — вдогонку — не могу не вспомнить моего любимого Иринарха Введенского. Я уже когда-то писал про этого литератора XIX века, который переводил Диккенса:
В общем, хоть мне и не очень понравилась прослушанная мной глава из новой книги Гладуэлла, приводимый в ней пример truth-default theory хорошо переносится на рассказывание историй, особенно детективных или иных историй с секретом (а также анекдотов и шуток с чётко оформленным панчлайном).
Глава — о кубинской шпионке в ЦРУ, которую многие годы никто не мог вычислить, хотя всё время появлялись какие-то тревожные звоночки: странное поведение, странные совпадения. Каждый раз находились объяснения, и о соответствующем случае забывали. Но когда появились неопровержимые доказательства, все причастные хлопнули себя по лбу: «Как же я раньше не догадался, ведь вот же — всё ведь было на виду!»
Собственно, эта теория «истины по умолчанию» и говорит: мы верим, что нам говорят правду, и не вовсе не замечаем, а игнорируем сигналы о лжи до тех пор, пока этих сигналов не накопится критическое количество.
Так же и с историями с секретом: чтобы твист был эффектным — чтобы читатель/зритель/реципиент хлопнул себя по лбу, — зацепки должны быть. Если их не будет, развязка, конечно, будет неожиданной, но читатель будет ошарашен в плохом смысле: будет не хлопок по лбу, а удар огромной ступни, упавшей с неба. При этом, конечно, зацепки должны быть расставлены не очень часто, чтобы хлопок по лбу не состоялся раньше времени.
(Это всё, разумеется, очевидные нарратологические соображения, ни на что не претендую, но перекличка с теорией, пытающейся объяснить принципы того, как мы принимаем что-то на веру или не принимаем, то есть как взаимодействуем с вымыслом в общечеловеческой коммуникации, показалась любопытной.)
Глава — о кубинской шпионке в ЦРУ, которую многие годы никто не мог вычислить, хотя всё время появлялись какие-то тревожные звоночки: странное поведение, странные совпадения. Каждый раз находились объяснения, и о соответствующем случае забывали. Но когда появились неопровержимые доказательства, все причастные хлопнули себя по лбу: «Как же я раньше не догадался, ведь вот же — всё ведь было на виду!»
Собственно, эта теория «истины по умолчанию» и говорит: мы верим, что нам говорят правду, и не вовсе не замечаем, а игнорируем сигналы о лжи до тех пор, пока этих сигналов не накопится критическое количество.
Так же и с историями с секретом: чтобы твист был эффектным — чтобы читатель/зритель/реципиент хлопнул себя по лбу, — зацепки должны быть. Если их не будет, развязка, конечно, будет неожиданной, но читатель будет ошарашен в плохом смысле: будет не хлопок по лбу, а удар огромной ступни, упавшей с неба. При этом, конечно, зацепки должны быть расставлены не очень часто, чтобы хлопок по лбу не состоялся раньше времени.
(Это всё, разумеется, очевидные нарратологические соображения, ни на что не претендую, но перекличка с теорией, пытающейся объяснить принципы того, как мы принимаем что-то на веру или не принимаем, то есть как взаимодействуем с вымыслом в общечеловеческой коммуникации, показалась любопытной.)
Сегодня начинается последний сезон The Good Place — одного из лучших современных ситкомов (а может быть и не только современных, и не только ситкомов).
The Good Place — это до какой-то степени метаситком. Почти любой ситком — это пьеса-моралите с шутками: персонажи принимают неправильные решения, ошибаются, попадают в уморительные ситуации и в конце понимают что-нибудь важное о дружбе, отношениях, честности и так далее. В сериале Майка Шура эти морально-этические вопросы становятся непосредственным нарративным материалом.
Консеквенциализм, утилитаризм, деонтология, Юм и Кьеркегор в The Good Place — это не просто задротские слова, которые вставляются ради смеха, как это часто бывает с интеллектуальными темами в ситкомах и вообще в комедии. Основные теории этики, идеи классических и современных философов напрямую привязаны ко всем сюжетным ходам сериала, потому что Шур пишет ситком про этику не ради шуток, а потому что он действительно хочет разобраться в том, что такое «хорошо» и как быть хорошим человеком.
(Поэтому сериал, конечно, попал в нерв времени: «как не быть мудаком» в том или ином смысле, в том или ином контексте — один из главных вопросов наших дней.)
С этим связана и другая необычная особенность The Good Place — это, наверное, единственный ситком, у которого есть научные редакторы: университетские профессора философии Памела Хайероними и Тодд Мэй, которые помогают сценаристам разобраться в той или иной теме и вычитывают драфты эпизодов, чтобы всё было в порядке с теорией. Мэй, помимо прочего, записал несколько роликов с философским ликбезом для Youtube-канала The Good Place.
И, судя по всему, эти редакторы помогают: по словам Шура, единственная существенная претензия от университетских преподавателей философии, посмотревших сериал, — не бывает у университетских преподавателей философии такого мощного и рельефного торса, как у Чиди.
The Good Place — это до какой-то степени метаситком. Почти любой ситком — это пьеса-моралите с шутками: персонажи принимают неправильные решения, ошибаются, попадают в уморительные ситуации и в конце понимают что-нибудь важное о дружбе, отношениях, честности и так далее. В сериале Майка Шура эти морально-этические вопросы становятся непосредственным нарративным материалом.
Консеквенциализм, утилитаризм, деонтология, Юм и Кьеркегор в The Good Place — это не просто задротские слова, которые вставляются ради смеха, как это часто бывает с интеллектуальными темами в ситкомах и вообще в комедии. Основные теории этики, идеи классических и современных философов напрямую привязаны ко всем сюжетным ходам сериала, потому что Шур пишет ситком про этику не ради шуток, а потому что он действительно хочет разобраться в том, что такое «хорошо» и как быть хорошим человеком.
(Поэтому сериал, конечно, попал в нерв времени: «как не быть мудаком» в том или ином смысле, в том или ином контексте — один из главных вопросов наших дней.)
С этим связана и другая необычная особенность The Good Place — это, наверное, единственный ситком, у которого есть научные редакторы: университетские профессора философии Памела Хайероними и Тодд Мэй, которые помогают сценаристам разобраться в той или иной теме и вычитывают драфты эпизодов, чтобы всё было в порядке с теорией. Мэй, помимо прочего, записал несколько роликов с философским ликбезом для Youtube-канала The Good Place.
И, судя по всему, эти редакторы помогают: по словам Шура, единственная существенная претензия от университетских преподавателей философии, посмотревших сериал, — не бывает у университетских преподавателей философии такого мощного и рельефного торса, как у Чиди.
Профессиональные философы вообще любят сериал (в первую очередь за популяризацию своей дисциплины и за отсутствие косяков), поэтому однажды Майка Шура пригласили на специальную конференцию Североамериканского общества изучения Сартра (в сериале обсуждается экзистенциализм, а «За закрытыми дверями» был одним из прямых источников вдохновения для первого сезона), где сартроведы прочитали несколько докладов, посвящённых The Good Place. В одном из них с уверенностью утверждалось, что шутка о том, что точка над i в Jeremy Bearimy — это «июль, вторники и иногда ‘никогда’» это отсылка к известной записи из дневника Рокантена: «Tuesday: Nothing. Existed» (английский перевод лучше передаёт неоднозначность оригинала, чем русский). Такой аллюзии, конечно, сценаристы не закладывали.
(Скоро, разумеется, выйдет и сборник статей The Good Place and Philosophy.)
Другая необычная особенность The Good Place, как мне кажется, до какой-то степени подчёркивающая продуманность сюжета, внимание к деталям и вообще какое-то интеллектуальное любопытство сериала: хоть ему пока что не дали ни одной «Эмми» (а номинировали вообще незаслуженно мало), он получил уже две премии «Хьюго» — за The Trolley Problem из 1-го сезона и Janet(s) из 3-го.
(Скоро, разумеется, выйдет и сборник статей The Good Place and Philosophy.)
Другая необычная особенность The Good Place, как мне кажется, до какой-то степени подчёркивающая продуманность сюжета, внимание к деталям и вообще какое-то интеллектуальное любопытство сериала: хоть ему пока что не дали ни одной «Эмми» (а номинировали вообще незаслуженно мало), он получил уже две премии «Хьюго» — за The Trolley Problem из 1-го сезона и Janet(s) из 3-го.
И помимо всех этих необычных и интересных вещей, The Good Place — это очень круто написанный, снятый и сыгранный сериал. И очень смешной: тут есть и убойные шутки-уанлайнеры; и изобретательно придуманные наказания в The Bad Place (butthole spiders или пересказ сюжета фильма The Entourage как наказание для Уильяма Шекспира) или провинности, за которые люди лишаются баллов; и визуальные гэги; и какие-то мелочи вроде каламбурных вывесок на каждом сантиметре заднего плана; и сюжетные ходы; и шутки, привязанные к сути персонажа (are these your rocks?). Я редко с такой регулярностью останавливаю сериал, чтобы отсмеяться, как при просмотре The Good Place.
В общем, возможно, когда-нибудь я дам второй шанс другим сериалам Майка Шура: Parks and Rec было очень стыдно смотреть, поэтому я не ушёл дальше второй серии, а первые серии Brooklyn NIne-Nine не показались особенно смешными (да и Энди Сэмберг бесит).
В общем, возможно, когда-нибудь я дам второй шанс другим сериалам Майка Шура: Parks and Rec было очень стыдно смотреть, поэтому я не ушёл дальше второй серии, а первые серии Brooklyn NIne-Nine не показались особенно смешными (да и Энди Сэмберг бесит).
P.S. Рекомендация для других фанатов и просто всех, кто интересуется сериалами: подкаст The Good Place, который ведёт Марк Эван Джексон (играет Шона), — отличный. Формально каждый эпизод посвящён одной серии, но рекапами тут всё не ограничивается: Джексон разговаривает не только с Шуром (который интересно рассказывает о своих взглядах на философию, юмор и рассказывание историй) и исполнителями главных ролей, но и со сценаристами (которые интересно рассказывают, как строится работа над сценарием у Майка Шура), операторами, режиссёрами, продюсерами, арт-директорами, дизайнерами, главным специалистом по спецэффектам и компьютерной графике Дэвидом Нидногглом (в честь которого названо существо из 3-го сезона), философом Тоддом Мэем и всеми-всеми вплоть до людей, которые выбирают локации для съёмок.
Последнюю неделю почти ничего не слушаю, кроме увлекательнейшего лингвистического тру-крайм подкаста En Clair.
Его ведёт Клэр Хардейкер — британская специалистка по корпусной лингвистике и лингвокриминалистике. Из вышедших 12 выпусков большая часть посвящена какой-либо судебной или криминальной истории, в которой так или иначе важную роль играет язык:
— История пацана, которого приговорили к смертной казни (в 1953-м году) из-за артикля the (преувеличиваю, конечно, но не очень сильно);
— История мошенника, который пытался убедить суд в том, что Цукерберг создал Facebook по его заказу, и поэтому социальная сеть принадлежит ему: в этом кейсе всё вращается вокруг лингвистической экспертизы писем, которые мошенник выдавал за настоящие;
— История двух чуваков, которые пытались лишить Google торговой марки, утверждая, что слово «гуглить» уже стало обычным словом, не привязанным к бренду, — как аспирин или эскалатор. Собственно, большая часть эпизода рассказывает о так называемом дженерисайде (genericide), убийстве торговых марок. Я решил, что это довольно интересно, что очень порадовало авторку подкаста, фанатку QI.
— Но, конечно, главный гвоздь первого сезона — серия из 5 выпусков о деле Йоркширского потрошителя, серийного убийцы конца 1970-х годов. Эти 5 выпусков — чистый тру-крайм: только помимо скрупулёзного описания хода расследования, здесь зачитываются отчёты специалистов по диалектологии и фонетике; можно много узнать, например, о тонких различиях в произношении гласных в Тайнсайде (акцент, который называют Джорди, Geordie) и Уирсайде (акцент Маккем, Makkem).
Из минусов подкаста — только очень топорный приём, призванный, видимо, перенести слушателя в описываемое время: Хардейкер регулярно рассказывает, какая была погода в тот или иной момент времени; иногда это релевантно, но чаще нет. Но в остальном — всё круто: всё очень тщательно изучено, подробно и понятно рассказано, в нормальном темпе, с нормальным сухим юмором и интересными отступлениями в сторону. Ну и поскольку Хардейкер из Ланкастера, её северный акцент — ещё один плюс подкаста.
Его ведёт Клэр Хардейкер — британская специалистка по корпусной лингвистике и лингвокриминалистике. Из вышедших 12 выпусков большая часть посвящена какой-либо судебной или криминальной истории, в которой так или иначе важную роль играет язык:
— История пацана, которого приговорили к смертной казни (в 1953-м году) из-за артикля the (преувеличиваю, конечно, но не очень сильно);
— История мошенника, который пытался убедить суд в том, что Цукерберг создал Facebook по его заказу, и поэтому социальная сеть принадлежит ему: в этом кейсе всё вращается вокруг лингвистической экспертизы писем, которые мошенник выдавал за настоящие;
— История двух чуваков, которые пытались лишить Google торговой марки, утверждая, что слово «гуглить» уже стало обычным словом, не привязанным к бренду, — как аспирин или эскалатор. Собственно, большая часть эпизода рассказывает о так называемом дженерисайде (genericide), убийстве торговых марок. Я решил, что это довольно интересно, что очень порадовало авторку подкаста, фанатку QI.
— Но, конечно, главный гвоздь первого сезона — серия из 5 выпусков о деле Йоркширского потрошителя, серийного убийцы конца 1970-х годов. Эти 5 выпусков — чистый тру-крайм: только помимо скрупулёзного описания хода расследования, здесь зачитываются отчёты специалистов по диалектологии и фонетике; можно много узнать, например, о тонких различиях в произношении гласных в Тайнсайде (акцент, который называют Джорди, Geordie) и Уирсайде (акцент Маккем, Makkem).
Из минусов подкаста — только очень топорный приём, призванный, видимо, перенести слушателя в описываемое время: Хардейкер регулярно рассказывает, какая была погода в тот или иной момент времени; иногда это релевантно, но чаще нет. Но в остальном — всё круто: всё очень тщательно изучено, подробно и понятно рассказано, в нормальном темпе, с нормальным сухим юмором и интересными отступлениями в сторону. Ну и поскольку Хардейкер из Ланкастера, её северный акцент — ещё один плюс подкаста.
Сегодня дослушал пятую часть серии про Йоркширского потрошителя и не могу не поделиться одной деталью.
Лингвистов привлекли к этому расследованию после того, как полиция получила 3 письма и одну магнитофонную запись от человека, убедительно выдававшего себя за того самого маньяка. По крайней мере, убедительно для полиции, которая обратилась к Стэнли Эллису, диалектологу и фонетисту из университета Лидса, чтобы тот проанализировал акцент и речевые особенности автора, составил его социолингвистический портрет и главным образом определил, где тот живёт.
Эллис — вообще довольно важная фигура: он был пионером лингвокриминалистики; консультантом MI5; первым специалистом, который давал экспертные показания в английском суде об идентификации говорящего по голосу; основным автором исследования региональных диалектов Великобритании, которое по-прежнему остаётся одной из главных работ в этой сфере.
Прослушав запись, Эллис сразу определил, что говорящий откуда-то из Сандерленда, главного города Уирсайда. Только после этого полиция показала ему марки, которые свидетельствовали, что письма действительно были отправлены из Сандерленда.
Но это не самое впечатляющее. Эллис едет в Сандерленд, где посещает пять населённых пунктов в округе, все более или менее рядом с рекой Уир. Общается с местными жителями в пабах, даёт им послушать запись и сам записывает их речь. Приезжает домой, тщательно всё изучает, сравнивает и приходит к следующим выводам:
— Первое слово в аудиозаписи, I (я), сразу говорит, что говорящий не из Тайнсайда или Северного Йоркшира, потому что там говорят а, то есть это монофтонг; а чувак на записи говорит ай, то есть дифтонг (или, как говорит Хардейкер, banana vowel, потому что этот звук «изгибается»).
— Судя по другим признакам, говорящий из Сандерленда, но его акцент специфичен не для всех частей Сандерленда. Эллис привлекает массу данных о том, как и где меняются варианты произнесения одинаковых звуков, и на их основании проводит на карте линии, вдоль которых проходят эти фонетические изменения.
В результате он говорит, что автор аудиозаписи вырос в одной из двух деревушек, расположенных на северном берегу реки Уир: Кастлтаун или Саутуик.
В 2006 году — через 25 лет после суда над настоящим маньяком — обнаруживается личность человека, присылавшего письма в полицию. Им оказывается чувак, который в конце 1970-х годов жил на юге Сандерленда, в двух милях и от Кастлтауна, и от Саутуика.
Лингвистов привлекли к этому расследованию после того, как полиция получила 3 письма и одну магнитофонную запись от человека, убедительно выдававшего себя за того самого маньяка. По крайней мере, убедительно для полиции, которая обратилась к Стэнли Эллису, диалектологу и фонетисту из университета Лидса, чтобы тот проанализировал акцент и речевые особенности автора, составил его социолингвистический портрет и главным образом определил, где тот живёт.
Эллис — вообще довольно важная фигура: он был пионером лингвокриминалистики; консультантом MI5; первым специалистом, который давал экспертные показания в английском суде об идентификации говорящего по голосу; основным автором исследования региональных диалектов Великобритании, которое по-прежнему остаётся одной из главных работ в этой сфере.
Прослушав запись, Эллис сразу определил, что говорящий откуда-то из Сандерленда, главного города Уирсайда. Только после этого полиция показала ему марки, которые свидетельствовали, что письма действительно были отправлены из Сандерленда.
Но это не самое впечатляющее. Эллис едет в Сандерленд, где посещает пять населённых пунктов в округе, все более или менее рядом с рекой Уир. Общается с местными жителями в пабах, даёт им послушать запись и сам записывает их речь. Приезжает домой, тщательно всё изучает, сравнивает и приходит к следующим выводам:
— Первое слово в аудиозаписи, I (я), сразу говорит, что говорящий не из Тайнсайда или Северного Йоркшира, потому что там говорят а, то есть это монофтонг; а чувак на записи говорит ай, то есть дифтонг (или, как говорит Хардейкер, banana vowel, потому что этот звук «изгибается»).
— Судя по другим признакам, говорящий из Сандерленда, но его акцент специфичен не для всех частей Сандерленда. Эллис привлекает массу данных о том, как и где меняются варианты произнесения одинаковых звуков, и на их основании проводит на карте линии, вдоль которых проходят эти фонетические изменения.
В результате он говорит, что автор аудиозаписи вырос в одной из двух деревушек, расположенных на северном берегу реки Уир: Кастлтаун или Саутуик.
В 2006 году — через 25 лет после суда над настоящим маньяком — обнаруживается личность человека, присылавшего письма в полицию. Им оказывается чувак, который в конце 1970-х годов жил на юге Сандерленда, в двух милях и от Кастлтауна, и от Саутуика.
В субботу был день рождения одного из самых смешных писателей в мире — Флэнна О'Брайена (ну то есть Брайана О'Нолана; 108 лет). В честь этого режиссёр Пол Дуэйн поделился в своём твиттере редкой аудиозаписью: в 1997 году для BBC Radio роман О'Брайена «Третий полицейский» прочитал Патрик Маги, один из любимых актёров другого великого и смешного ирландца, Сэмюэля Беккета.
В тот же день праздновалось и 50-летие шоу «Летающий цирк Монти Пайтона», ну и самого этого творческого коллектива, тоже не последнего для современной комедии. В честь этого историк Грег Дженнер (больше всего известный, наверное, как главный консультант историко-юмористического шоу Horrible Histories) рассказал, что в своей магистерской диссертации изучал взгляды профессиональных историков на массовые произведения, которые работают с историческим материалом, и выяснил, что специалисты по средневековью меньше всего претензий имеют именно к пайтоновскому «Священному Граалю».
А BBC и The Guardian по этому поводу раскопали архивные документы — внутреннюю переписку телеканала, отчёты, рейтинги — времён первых сезонов.
Из интересного: менеджеры ругаются на то, что пайтоны никак не могут определиться с названием и используют в скетчах реальные телефон и адрес известного продюсера и журналиста Дэвида Фроста; Клиз получал почти на 70 фунтов больше других за каждый выпуск; в пресс-релиз о запуске шоу не допустили пайтоновскую формулировку своей миссии: «to subdue the violence in us all with gentle sick laughter».
Смешная цитата из отчёта о реакции аудитории на второй эпизод первого сезона, Sex and Violence: «According to some, the programme was funny in places but rather TOO silly». Видимо, это источник вдохновения для полковника — персонажа пайтоновских скетчей, который замечает «a tendency for this programme to get rather silly» и постоянно останавливает скетчи, если они становятся too silly.
И ещё интересный кусок из какого-то внутренного обсуждения менеджеров BBC — о том, что пайтонам нужно поддерживать имидж бунтарей, несмотря на то, что они пользуются полной поддержкой BBC:
А BBC и The Guardian по этому поводу раскопали архивные документы — внутреннюю переписку телеканала, отчёты, рейтинги — времён первых сезонов.
Из интересного: менеджеры ругаются на то, что пайтоны никак не могут определиться с названием и используют в скетчах реальные телефон и адрес известного продюсера и журналиста Дэвида Фроста; Клиз получал почти на 70 фунтов больше других за каждый выпуск; в пресс-релиз о запуске шоу не допустили пайтоновскую формулировку своей миссии: «to subdue the violence in us all with gentle sick laughter».
Смешная цитата из отчёта о реакции аудитории на второй эпизод первого сезона, Sex and Violence: «According to some, the programme was funny in places but rather TOO silly». Видимо, это источник вдохновения для полковника — персонажа пайтоновских скетчей, который замечает «a tendency for this programme to get rather silly» и постоянно останавливает скетчи, если они становятся too silly.
И ещё интересный кусок из какого-то внутренного обсуждения менеджеров BBC — о том, что пайтонам нужно поддерживать имидж бунтарей, несмотря на то, что они пользуются полной поддержкой BBC:
Так вышло, что последние дни довольно много читал о первых переводах «Властелина колец» на русский язык и вообще о первых годах толкиенистики в России.
О самом первом переводе, который сделала в конце 1960-х годов Зинаида Бобырь, — с интерлюдиями про учёных из «Института проблемных исследований в Дербишире», обнаруживших странный артефакт и записывающих его историю, — я, конечно, знал. И знал, что лучшим с литературной точки зрения принято считать первый официальный перевод — Муравьёва и Кистяковского.
Но не знал, что Муравьёв с Кистяковским, мягко говоря, не пытались в своём переводе избегать параллелей с политической историей 20-го века. Они прямым текстом говорят в предисловии, что не верят заявлениям Толкина о том, что исторические события никак не повлияли на книгу («когда он в полемическом запале утверждает, будто она и совсем не связана с семью военными годами, — это уж извините»), и, как обращает внимание Марк Хукер в интереснейшей статье о девяти русских переводах LOTR, местами очень сильно трансформируют текст романа, насыщая его аллюзиями на советскую историю.
Хукер приводит такой пример. В предпоследней главе «Возвращении государя» к четырём хоббитам приходит ширриф, чтобы отвести их к предводителю (Chief; на тот момент это уже Саруман). В оригинале ширриф обращается к героям с такими словами:
«There now, Mister, that’ll do. It’s the Chief’s orders that you’re to come along quiet. We’re going to take you to Bywater and hand you over to the Chief’s Men; and when he deals with your case you can have your say. But if you don’t want to stay in the Lockholes any longer than you need, I should cut the say short, if I was you».
Муравьев и Кистяковский переводят так:
«Сударь, сударь, одумайтесь. Согласно личному приказу Генералиссимуса вы обязаны немедля и без малейшего сопротивления проследовать под нашим конвоем в Приречье, где будете сданы с рук на руки охранцам. Когда Генералиссимус вынесет приговор по вашему делу, тогда и вам, может быть, дадут слово. И если вы не хотите провести остаток жизни в Исправнорах, то мой вам совет — прикусите языки».
И ладно бы только «Генералиссимус»: перед этим «Boss» у них становится «вождём». Наталья Семёнова вовсе называет эту главу «художественным описанием бунта в советской зоне» и на массе примеров показывает, что орки здесь говорят, как зеки (что ещё можно понять), да и хоббиты, что уже страннее, часто говорят по-лагерному:
— «пайка», «курево», «бараки», «хайлом мух ловить»;
— «они Хоббитанию берут за жабры»;
— «хоббит он матёрый»;
— «Едрена вошь, а я что говорил?- обратился главарь к своим. <...> Разговорчивый больно, ничего, заговоришь по-другому. Что-то, я гляжу, мелюзга у нас обнаглела. <...> Уж кто-кто, а Шаркич наведет порядок: большой кровью наведет, ежели будете шебаршиться. <...> Давай-давай, нахальничай, вшивареночек, покуда хвостик не прищемили».
Ну и, собственно, часто встречаются мнения о том, что Толкин в позднем СССР воспринимался в очень политизированном ключе. Как говорила Александра Баркова в докладе 2000 года под названием «Истоки и смысл русского толкинизма»: «русское толкинисткое движение возникло на оппозиции советской идеологии», «бунтарство заложено в основу русского толкинизма» и — моя любимая цитата — «мелькорианство является квинтэссенцией русского толкинизма».
(Но самый любимый момент из этого доклада — первая реплика из зала: «То, что толкинизм имеет корни в бунтарстве, могу сказать на конкретном примере – с вами говорит бывший троцкист…».)
О самом первом переводе, который сделала в конце 1960-х годов Зинаида Бобырь, — с интерлюдиями про учёных из «Института проблемных исследований в Дербишире», обнаруживших странный артефакт и записывающих его историю, — я, конечно, знал. И знал, что лучшим с литературной точки зрения принято считать первый официальный перевод — Муравьёва и Кистяковского.
Но не знал, что Муравьёв с Кистяковским, мягко говоря, не пытались в своём переводе избегать параллелей с политической историей 20-го века. Они прямым текстом говорят в предисловии, что не верят заявлениям Толкина о том, что исторические события никак не повлияли на книгу («когда он в полемическом запале утверждает, будто она и совсем не связана с семью военными годами, — это уж извините»), и, как обращает внимание Марк Хукер в интереснейшей статье о девяти русских переводах LOTR, местами очень сильно трансформируют текст романа, насыщая его аллюзиями на советскую историю.
Хукер приводит такой пример. В предпоследней главе «Возвращении государя» к четырём хоббитам приходит ширриф, чтобы отвести их к предводителю (Chief; на тот момент это уже Саруман). В оригинале ширриф обращается к героям с такими словами:
«There now, Mister, that’ll do. It’s the Chief’s orders that you’re to come along quiet. We’re going to take you to Bywater and hand you over to the Chief’s Men; and when he deals with your case you can have your say. But if you don’t want to stay in the Lockholes any longer than you need, I should cut the say short, if I was you».
Муравьев и Кистяковский переводят так:
«Сударь, сударь, одумайтесь. Согласно личному приказу Генералиссимуса вы обязаны немедля и без малейшего сопротивления проследовать под нашим конвоем в Приречье, где будете сданы с рук на руки охранцам. Когда Генералиссимус вынесет приговор по вашему делу, тогда и вам, может быть, дадут слово. И если вы не хотите провести остаток жизни в Исправнорах, то мой вам совет — прикусите языки».
И ладно бы только «Генералиссимус»: перед этим «Boss» у них становится «вождём». Наталья Семёнова вовсе называет эту главу «художественным описанием бунта в советской зоне» и на массе примеров показывает, что орки здесь говорят, как зеки (что ещё можно понять), да и хоббиты, что уже страннее, часто говорят по-лагерному:
— «пайка», «курево», «бараки», «хайлом мух ловить»;
— «они Хоббитанию берут за жабры»;
— «хоббит он матёрый»;
— «Едрена вошь, а я что говорил?- обратился главарь к своим. <...> Разговорчивый больно, ничего, заговоришь по-другому. Что-то, я гляжу, мелюзга у нас обнаглела. <...> Уж кто-кто, а Шаркич наведет порядок: большой кровью наведет, ежели будете шебаршиться. <...> Давай-давай, нахальничай, вшивареночек, покуда хвостик не прищемили».
Ну и, собственно, часто встречаются мнения о том, что Толкин в позднем СССР воспринимался в очень политизированном ключе. Как говорила Александра Баркова в докладе 2000 года под названием «Истоки и смысл русского толкинизма»: «русское толкинисткое движение возникло на оппозиции советской идеологии», «бунтарство заложено в основу русского толкинизма» и — моя любимая цитата — «мелькорианство является квинтэссенцией русского толкинизма».
(Но самый любимый момент из этого доклада — первая реплика из зала: «То, что толкинизм имеет корни в бунтарстве, могу сказать на конкретном примере – с вами говорит бывший троцкист…».)
Ещё из интересного: узнал, что пионер отечественной академической толкинистики — филолог из моего родного Челябинска: преподаватель ЧПИ и ЧелГУ Сергей Кошелёв, защитивший в 1975 первую дипломную работу, а в 1983 году — первую кандидатскую диссертацию по Толкину.
И даю ссылки на дополнительное увлекательное чтение: «Дж.Р.Р. Толкиен в СССР: 1969-1989 г.г. (Библиография c комментариями и подробностями)» — насчёт подробностей не обманывают: упоминаются не только большие вехи вроде первых переводов и крупных статей, но и мельчайшие упоминания в Краткой Литературной Энциклопедии.
И даю ссылки на дополнительное увлекательное чтение: «Дж.Р.Р. Толкиен в СССР: 1969-1989 г.г. (Библиография c комментариями и подробностями)» — насчёт подробностей не обманывают: упоминаются не только большие вехи вроде первых переводов и крупных статей, но и мельчайшие упоминания в Краткой Литературной Энциклопедии.
И напоследок — мнение о Толкина о переводчиках, которые переводят имена по смыслу. Ну то есть вообще-то у него есть чётко прописанные рекомендации, какие имена и как следует переводить (а какие не следует), но тут он, видимо, совсем взбесился:
Разговаривали недавно с друзьями о том, как чувство юмора коррелирует с интеллектом, и обсуждали, может ли успешный (или хороший, уже точно не помню) юморист быть тупым. Я склонен считать, что может, и вот случайно недавно наткнулся на такой фрагмент из книги Задорнова, — который точно был успешным юмористом, а в детстве и смешным казался (не шутки про тупых американцев и находчивых русских, а всякие более абсурдистские вещи вроде шутки про «плащ-будку»), — где он рассуждает об эволюции английского произношения:
Мастер-класс «Как писать (ну или как минимум заканчивать) рецензии» — из отзыва У.Х. Одена на книгу философа и поэта Джорджа Сантаяны.