ДИСМОРФОФОБНЫЙ ТЕАТР И ПОСТАНОВОЧНАЯ НЕБРЕЖНОСТЬ
спектакль «Тела» — прогулка по парку 28ми в наушниках под релаксирующую музыку и успокаивающий голос.
голос просит быть внимательным к своему телу, инструктирует на предмет выполнения разных действий от простого шага, до пластической импровизации (например, просит придать телу свойства одного из предметов в парке или вспомнить походку в свои семь лет).
магистральное предложение спектакля — вернуть телу естественное и гармоничное состояние, сняв за время спектакля те протоколы невидимого насилия, которые ежедневно диктуют “офис, транспорт” и т.д. собственное тело — самая уязвимая территория, становится в спектакле объектом зрительского изучения.
медитативный телесный тренинг, перенесенный из танцевального зала в городской парк, оборачивается полной противоположностью себя самого. публичное пространство в сочетании с релаксирующими инструкциями приводит к состоянию социальной дисморфофобии. — спектакль разрывается противоречием между двумя средами: звуковой и материальной.
каждый шаг, каждое движение рукой, ритм и темп перемещений по парку — все это протоколируется голосом в наушниках. но, само собой, есть второй протокол — реальность улицы. я неизбежно соотношу любое “задание” из аудиотрека с фигурой коллективного наблюдателя — социального “другого”, блюстителя нормальности. “другой” в представлении спектакля — воображаемый, это набор остаточных искусственных скриптов. но в моем (зрительском) восприятии он вполне реальный — парк переполнен людьми.
спектакль в текстовой инструкции в самом начале объясняет локацию так: “быть собой можно где угодно”. при этом изначальная неестественность зрительского тела — аксиома. и в этих установках кроется конфликт.
/ продолжение текста /
спектакль «Тела» — прогулка по парку 28ми в наушниках под релаксирующую музыку и успокаивающий голос.
голос просит быть внимательным к своему телу, инструктирует на предмет выполнения разных действий от простого шага, до пластической импровизации (например, просит придать телу свойства одного из предметов в парке или вспомнить походку в свои семь лет).
магистральное предложение спектакля — вернуть телу естественное и гармоничное состояние, сняв за время спектакля те протоколы невидимого насилия, которые ежедневно диктуют “офис, транспорт” и т.д. собственное тело — самая уязвимая территория, становится в спектакле объектом зрительского изучения.
медитативный телесный тренинг, перенесенный из танцевального зала в городской парк, оборачивается полной противоположностью себя самого. публичное пространство в сочетании с релаксирующими инструкциями приводит к состоянию социальной дисморфофобии. — спектакль разрывается противоречием между двумя средами: звуковой и материальной.
каждый шаг, каждое движение рукой, ритм и темп перемещений по парку — все это протоколируется голосом в наушниках. но, само собой, есть второй протокол — реальность улицы. я неизбежно соотношу любое “задание” из аудиотрека с фигурой коллективного наблюдателя — социального “другого”, блюстителя нормальности. “другой” в представлении спектакля — воображаемый, это набор остаточных искусственных скриптов. но в моем (зрительском) восприятии он вполне реальный — парк переполнен людьми.
спектакль в текстовой инструкции в самом начале объясняет локацию так: “быть собой можно где угодно”. при этом изначальная неестественность зрительского тела — аксиома. и в этих установках кроется конфликт.
/ продолжение текста /
/ начало текста /
тело, которое действительно заскриптовано социальными (политическими/экономическими/культурными) матрицами, не может игнорировать эти матрицы. голос в наушниках внимателен к фактурам окружающих поверхностей, к моей походке, к моим воспоминаниям и тренинговым импровизациям — но он полностью игнорирует среду. спектакль предлагает перемещаться индивидуально, поэтому рядом нет группы других зрителей, и ощутить свободу через солидарность не представляется возможным. одиночество только усилено моментом, когда голос предлагает шагнуть синхронно с другими зритель:ницами — мы же все знаем, что каждый запускал трек в разное время, и синхронный шаг “людей по всему городу” невозможен.
при этом, несмотря на “освободительную” программу из инструкции и анонса, голос изначально оценивает и маркирует мое собственное тело. партитура заданий никак не учитывает предложенную до начала спектакля свободу перемещений и действий (когда голос произнес: “это ваш первый шаг в спектакле”, я почувствовал себя уже_нарушителем). аудиодорожка, одинаковая для всех тел, просит меня обратиться к телесным воспоминаниям, но отказывает мне в бэкграунде. странно слушать голос, который рассказывает мне о телесной несвободе, когда он рассказывает то же самое моему знакомому в другой части парка — танцору, для которого телесные практики — часть ежедневной жизни.
рассинхрон между зрителями, расхождение аудио с текстовой инструкцией, пропасть между релаксирующим голосом и холодным парком — спектакль расслаивается, помещая мое тело в ситуацию, которая демонстрирует насилие телесных протоколов через их усиление, а не снятие. это могло бы быть провокацией выхода за рамки, квестом по преодолению себя… но для этого должны быть хоть какие-то указания на реальную рамку локации. спектакль последовательно и усиленно ее игнорирует.
понятно, что в этой структуре возможно ощущение преодоления собственного телесного опыта и адреналиновая радость от импровизированного танца на виду у прохожих. но это вопрос зрительской свободы и управления собственным вниманием. я направил свое внимание не на телесные зажимы, а на структуру, которая не вызывает доверия. с такой оптикой спектакль оборачивается глубоко пессимистичной и даже циничной обманкой, демонстрирующей невозможность “естественности” в урбанистической ловушке (в этой ситуации голос актрисы начинает напоминать нейронку, что лишь усиливает пессимизм, переводя его из момента настоящего в проекцию будущего).
правда и другое — я уверен, что спектакль получился таким ненамеренно. но искренность замысла разбилась о культурно-политическую реальность и большое количество непродуманных мелочей. релакс-тренинг превратился в дисморфофобный трип из-за постановочной невнимательности. лично мне не сложно отстроиться, но если учесть, как мало иммерсивных и сайт-специфических работ в городе, то совершенно точно есть те, для кого этот опыт может стать насильственным. и, что печальнее всего, это насилие не художественное, оно просто небрежное.
тело, которое действительно заскриптовано социальными (политическими/экономическими/культурными) матрицами, не может игнорировать эти матрицы. голос в наушниках внимателен к фактурам окружающих поверхностей, к моей походке, к моим воспоминаниям и тренинговым импровизациям — но он полностью игнорирует среду. спектакль предлагает перемещаться индивидуально, поэтому рядом нет группы других зрителей, и ощутить свободу через солидарность не представляется возможным. одиночество только усилено моментом, когда голос предлагает шагнуть синхронно с другими зритель:ницами — мы же все знаем, что каждый запускал трек в разное время, и синхронный шаг “людей по всему городу” невозможен.
при этом, несмотря на “освободительную” программу из инструкции и анонса, голос изначально оценивает и маркирует мое собственное тело. партитура заданий никак не учитывает предложенную до начала спектакля свободу перемещений и действий (когда голос произнес: “это ваш первый шаг в спектакле”, я почувствовал себя уже_нарушителем). аудиодорожка, одинаковая для всех тел, просит меня обратиться к телесным воспоминаниям, но отказывает мне в бэкграунде. странно слушать голос, который рассказывает мне о телесной несвободе, когда он рассказывает то же самое моему знакомому в другой части парка — танцору, для которого телесные практики — часть ежедневной жизни.
рассинхрон между зрителями, расхождение аудио с текстовой инструкцией, пропасть между релаксирующим голосом и холодным парком — спектакль расслаивается, помещая мое тело в ситуацию, которая демонстрирует насилие телесных протоколов через их усиление, а не снятие. это могло бы быть провокацией выхода за рамки, квестом по преодолению себя… но для этого должны быть хоть какие-то указания на реальную рамку локации. спектакль последовательно и усиленно ее игнорирует.
понятно, что в этой структуре возможно ощущение преодоления собственного телесного опыта и адреналиновая радость от импровизированного танца на виду у прохожих. но это вопрос зрительской свободы и управления собственным вниманием. я направил свое внимание не на телесные зажимы, а на структуру, которая не вызывает доверия. с такой оптикой спектакль оборачивается глубоко пессимистичной и даже циничной обманкой, демонстрирующей невозможность “естественности” в урбанистической ловушке (в этой ситуации голос актрисы начинает напоминать нейронку, что лишь усиливает пессимизм, переводя его из момента настоящего в проекцию будущего).
правда и другое — я уверен, что спектакль получился таким ненамеренно. но искренность замысла разбилась о культурно-политическую реальность и большое количество непродуманных мелочей. релакс-тренинг превратился в дисморфофобный трип из-за постановочной невнимательности. лично мне не сложно отстроиться, но если учесть, как мало иммерсивных и сайт-специфических работ в городе, то совершенно точно есть те, для кого этот опыт может стать насильственным. и, что печальнее всего, это насилие не художественное, оно просто небрежное.
СКАЗКА — РИСК ИНЕРЦИИ
“Tuaregs” — спектакль о женщинах из российской глубинки, которые решают установить матриархат, чтобы спасти своих мужчин и себя от тоски.
постановка ÖS Acting Collective по пьесе Светы Петрийчук
я не буду подробно писать о самом спектакле, пользуясь тем, что о нем есть много много много других текстов. анализируя свои впечатления я искал для них какую-то точку схода, из которой можно было бы развернуть не только зрительский фидбэк, но и какой-то критический разгон. точку схода я нашел в вопросе соотношения “сказки” и “реальности”.
о том, как Света Петрийчук работает в своих пьесах с образом сказки, уверен, будут писать курсовые и дипломные работы. программный пример — пьеса “Финист ясный сокол” (за которую Свете и Жене Беркович в России впаяли гнусное обвинение и посадили на 6 лет), где именно сказочная линия смещает текст от документального свидетельства к феминистской драме.
сказка в текстах Светы — территория фантазии, воображаемого, которое вступает в конфликт с социальным порядком. реальность — не сама по себе “социальная чернуха”, а именно внутренний когнитивный разрыв. ось этой драматургии — меланхолический субъект, женщина, которая живет между двумя выдумками: социальной, в виде нормы закона, и своей собственной, в виде сказки. во многом, это смещение отличает тексты Светы от привычной социальной драмы, которая фокусируется на ландшафте, а не человеке. для Светы детализация ландшафта сама по себе не важна, она раскрывается только через конфликт с воображаемым — сказкой.
спектакль “Tuaregs”, кажется, усиливает это смещение. в нем “сказочной” (то есть воображаемой) становится не только “сказка” о туарегах. стеганые куртки и курак корпе (центрально-азиатский визуальный код) в сочетании с неадаптированным текстом (фикшн о российской хтони) делают “глубинку” уже не условной, а абстрактной. политический фон, проявленный в тексте редкими репликами, повисает без прямой связи с реальностью. “Tuaregs” — это не о женщинах, которые увлеклись сказкой, спектакль сам по себе “сказка” – интонационно, образно, визуально… этот мир усиленно не претендует на конкретность.
но “сказка” у Светы, это симулякр, за ней нет глубины мифа, только несбыточная надежда на другие условия жизни. в “Туарегах” через экзистенциальное отчаяние вскрывается именно социальный конфликт. но в “Tuaregs” социальный конфликт растворяется в декоративной сказочности. в пьесе есть четко прочерченный слом: сначала женщины устраивают маленькую революцию, пытаясь решить проблему сменой патриархата на матриархат, но потом воздушный замок рушится. рушится не из-за победы патриархата как такового, а из-за столкновения мечты с социальной реальностью. пьеса уходит от как бы заявленного в начале бинарного гендерного конфликта, обращая наш взгляд на всеобщую безнадегу, структурированную именно социально-политически.
спектакль, усилив условность, заданную в пьесе, работает с категорией сказки, не как с фикцией и обманом. для него режим сказки и “сказывания” — способ существования. конфликт выведен на экзистенциальный уровень, а своих героев спектакль рассматривает не в категориях политики, а в категориях вечности. предельная концентрация этого в интонации финальной реплики, которую произносит самая “сказочная” героиня — фигура невидимой сказительницы, церемониально перемещающейся по сцене.
эти слова — финал социальной драмы — звучат не в растерянности вопроса, а в пафосе утверждения. сказки не рассказывают, каким может быть мир, они рассказывают, каков он уже.
выводя сказку из фоновой декоративности на уровень декорации, спектакль теряет нерв и утверждает инерцию отчаяния, не как социальную проблему, а как экзистенциальную данность. и герои:ни движимы уже не когнитивным разрывом, а просто сюжетом, а исполнитель:ницы начинают скользить по поверхности текста, теряя пружину конфликта. вместо борьбы с инерцией мира, борьба сама становится инертной. я сижу в зале и тоскую, потому что когда “сказка” становится декорацией, действие рискует стать декоративным.
“Tuaregs” — спектакль о женщинах из российской глубинки, которые решают установить матриархат, чтобы спасти своих мужчин и себя от тоски.
постановка ÖS Acting Collective по пьесе Светы Петрийчук
я не буду подробно писать о самом спектакле, пользуясь тем, что о нем есть много много много других текстов. анализируя свои впечатления я искал для них какую-то точку схода, из которой можно было бы развернуть не только зрительский фидбэк, но и какой-то критический разгон. точку схода я нашел в вопросе соотношения “сказки” и “реальности”.
о том, как Света Петрийчук работает в своих пьесах с образом сказки, уверен, будут писать курсовые и дипломные работы. программный пример — пьеса “Финист ясный сокол” (за которую Свете и Жене Беркович в России впаяли гнусное обвинение и посадили на 6 лет), где именно сказочная линия смещает текст от документального свидетельства к феминистской драме.
сказка в текстах Светы — территория фантазии, воображаемого, которое вступает в конфликт с социальным порядком. реальность — не сама по себе “социальная чернуха”, а именно внутренний когнитивный разрыв. ось этой драматургии — меланхолический субъект, женщина, которая живет между двумя выдумками: социальной, в виде нормы закона, и своей собственной, в виде сказки. во многом, это смещение отличает тексты Светы от привычной социальной драмы, которая фокусируется на ландшафте, а не человеке. для Светы детализация ландшафта сама по себе не важна, она раскрывается только через конфликт с воображаемым — сказкой.
спектакль “Tuaregs”, кажется, усиливает это смещение. в нем “сказочной” (то есть воображаемой) становится не только “сказка” о туарегах. стеганые куртки и курак корпе (центрально-азиатский визуальный код) в сочетании с неадаптированным текстом (фикшн о российской хтони) делают “глубинку” уже не условной, а абстрактной. политический фон, проявленный в тексте редкими репликами, повисает без прямой связи с реальностью. “Tuaregs” — это не о женщинах, которые увлеклись сказкой, спектакль сам по себе “сказка” – интонационно, образно, визуально… этот мир усиленно не претендует на конкретность.
но “сказка” у Светы, это симулякр, за ней нет глубины мифа, только несбыточная надежда на другие условия жизни. в “Туарегах” через экзистенциальное отчаяние вскрывается именно социальный конфликт. но в “Tuaregs” социальный конфликт растворяется в декоративной сказочности. в пьесе есть четко прочерченный слом: сначала женщины устраивают маленькую революцию, пытаясь решить проблему сменой патриархата на матриархат, но потом воздушный замок рушится. рушится не из-за победы патриархата как такового, а из-за столкновения мечты с социальной реальностью. пьеса уходит от как бы заявленного в начале бинарного гендерного конфликта, обращая наш взгляд на всеобщую безнадегу, структурированную именно социально-политически.
спектакль, усилив условность, заданную в пьесе, работает с категорией сказки, не как с фикцией и обманом. для него режим сказки и “сказывания” — способ существования. конфликт выведен на экзистенциальный уровень, а своих героев спектакль рассматривает не в категориях политики, а в категориях вечности. предельная концентрация этого в интонации финальной реплики, которую произносит самая “сказочная” героиня — фигура невидимой сказительницы, церемониально перемещающейся по сцене.
“Можем ли мы быть вместе и не возненавидеть друг друга?”
эти слова — финал социальной драмы — звучат не в растерянности вопроса, а в пафосе утверждения. сказки не рассказывают, каким может быть мир, они рассказывают, каков он уже.
выводя сказку из фоновой декоративности на уровень декорации, спектакль теряет нерв и утверждает инерцию отчаяния, не как социальную проблему, а как экзистенциальную данность. и герои:ни движимы уже не когнитивным разрывом, а просто сюжетом, а исполнитель:ницы начинают скользить по поверхности текста, теряя пружину конфликта. вместо борьбы с инерцией мира, борьба сама становится инертной. я сижу в зале и тоскую, потому что когда “сказка” становится декорацией, действие рискует стать декоративным.
19 сентября уеду в Бишкек на «Место – действие», а в Алматы в один вечер откроется ARYQ fest и baq.lab____ снова сыграет «Побегал, пошумел».
решил, что это хороший повод напомнить о моем тексте про спектакль: https://www.98mag.kz/gorod/v-svete-zastavki-vivitek-makbet-mezhdu-tradicziej-i-zritelyami/
в тексте пишу про сам спектакль, и про то, как он вписан в постсоветский театральный ландшафт. кажется, получилось ухватить там что-то важное.
«Побегал, пошумел» советую посмотреть – это весело, и там есть на редкость сильные актерские работы. а если вы не видели спектаклей в этой традиции (авторский_визионерский_пост-институциональный театр + Шекспир), то это ещё полезно для насмотренности.
решил, что это хороший повод напомнить о моем тексте про спектакль: https://www.98mag.kz/gorod/v-svete-zastavki-vivitek-makbet-mezhdu-tradicziej-i-zritelyami/
в тексте пишу про сам спектакль, и про то, как он вписан в постсоветский театральный ландшафт. кажется, получилось ухватить там что-то важное.
«Побегал, пошумел» советую посмотреть – это весело, и там есть на редкость сильные актерские работы. а если вы не видели спектаклей в этой традиции (авторский_визионерский_пост-институциональный театр + Шекспир), то это ещё полезно для насмотренности.
98mag
В свете заставки VIVITEK: Макбет между традицией и зрителями | 98mag
В стенах Немецкого театра состоялся показ спектакля «Побегал, пошумел» театра @baq.lab____.
пока ехал на фестиваль в Бишкек, пропустил дроп своего текста про Алматы Музей, Ричарда Серру, ксенофобию и мем:
зову вас читать его на сайте ‘98mag: https://www.98mag.kz/gorod/ulicza-vozvrashhaetsya-k-skulptoru/
Мем про Бренера возвращает в публичное поле тот уровень дискуссии, которого на самом деле заслуживает повреждённая работа Ричарда Серры. Само собой, нацарапанные на скульптуре и стенах Almaty Museum имена и знаки не претендуют на художественный акт. Но сам факт их возникновения, хоть и находится в очевидном конфликте с политикой музея, совершенно не так очевидно расходится с позицией художника.
зову вас читать его на сайте ‘98mag: https://www.98mag.kz/gorod/ulicza-vozvrashhaetsya-k-skulptoru/
98mag
Улица возвращается к «Перекрёстку» | 98mag
Кеша Башинский рассуждает, как конфликт с надписями на скульптуре Серра выходит за рамки простого акта «вандализма» и развивает изначальный конфликт, заявленный, прежде всего, самим художником.
продолжая тему столкновения людей с искусством, хочу запилить небольшую серию постов про несколько кейсов, которые мне кажутся по разным причинам схожими.
“КЛИН.ПИР” — про зрительский хаос и кураторскую интуицию
в 2017 году я поступил на первый курс МХАТа, на постановочный факультет. студентки четвертого курса (позднее прозванного “курс тройка”, за одинаковую оценку дипломных работ) курировали в тот год “КЛИН” — студенческую выставку молодых театральных художников из разных московских вузов. выставка проходила в кирпичных залах Боярских палат и, уже не помню почему, была организована вокруг концепции “пира”. под это дело на протяжении всех дней выставки были подвязаны разные концептуальные активности (например, кажется, в четверг по ней гулял черный петух), но самый крутой хеппенинг случился на открытии.
выставка была оформлена, как бесконечный стол с макетами и инсталляциями, который тянулся под низкими сводами Палат и завершался, собственно, последним залом, где был накрыт фуршет. по самой выставке тоже были разложены всякие съедобные штуки, но подчеркнуто инсталлятивно (например, натюрморт с лимонами, как реплика малым голландцам).
на открытие пришла, само собой, всякая театрально-академическая тусовка — деды-мастера художественных курсов, выпусники и выпускницы, мастер:ицы по рисунку и живописи и т.д. это были очень важные и опытные в искусстве люди. с их приходом выставка превратилась в вакханалию еды. шутки о том, что на такие мероприятия ходят ради фуршета перестали быть смешными. в несколько инфернальном нижнем свете (выставочного освещения там нет, все собиралось в условиях zero budget) и под специфический диджейский сет посетители выставки шли вдоль макетов и сметали все съедобное, что находили в инсталляциях. часть лимонов с натюрморта была украдена, семечки из под скульптуры мотоциклиста (изображали гравий) буквально горстями сгребали в сумки, в последнем зале (не очень большом) к столу было буквально не подобраться. все это усиливал разошедшийся по залам запах от самодельного винного фонтана. я ставил свет на той выставке, и за весь день так и не успел поесть. когда мне наконец удалось подойти к столу, я нашел только кости, и при мне какой-то человек подошел и откусил найденный яблочный огрызок.
кураторки и близко не ожидали такого эффекта. но их последующее решение — прекрасный пример кураторской интуиции. выставка оказалась завалена объедками и мусором. девочки запретили уборщи:цам наводить порядок, и покрыли все найденные после открытия объедки краской, а после напечатали десятки мини-табличек с комментариями, последовательно документирующими то, как изменилась выставка в день открытия. на руинах арт-обжорства остались стоять почти нетронутые студенческие макеты, под которыми лежали покрытые краской объедки университетских преподавателей.
“КЛИН.ПИР” — про зрительский хаос и кураторскую интуицию
в 2017 году я поступил на первый курс МХАТа, на постановочный факультет. студентки четвертого курса (позднее прозванного “курс тройка”, за одинаковую оценку дипломных работ) курировали в тот год “КЛИН” — студенческую выставку молодых театральных художников из разных московских вузов. выставка проходила в кирпичных залах Боярских палат и, уже не помню почему, была организована вокруг концепции “пира”. под это дело на протяжении всех дней выставки были подвязаны разные концептуальные активности (например, кажется, в четверг по ней гулял черный петух), но самый крутой хеппенинг случился на открытии.
выставка была оформлена, как бесконечный стол с макетами и инсталляциями, который тянулся под низкими сводами Палат и завершался, собственно, последним залом, где был накрыт фуршет. по самой выставке тоже были разложены всякие съедобные штуки, но подчеркнуто инсталлятивно (например, натюрморт с лимонами, как реплика малым голландцам).
на открытие пришла, само собой, всякая театрально-академическая тусовка — деды-мастера художественных курсов, выпусники и выпускницы, мастер:ицы по рисунку и живописи и т.д. это были очень важные и опытные в искусстве люди. с их приходом выставка превратилась в вакханалию еды. шутки о том, что на такие мероприятия ходят ради фуршета перестали быть смешными. в несколько инфернальном нижнем свете (выставочного освещения там нет, все собиралось в условиях zero budget) и под специфический диджейский сет посетители выставки шли вдоль макетов и сметали все съедобное, что находили в инсталляциях. часть лимонов с натюрморта была украдена, семечки из под скульптуры мотоциклиста (изображали гравий) буквально горстями сгребали в сумки, в последнем зале (не очень большом) к столу было буквально не подобраться. все это усиливал разошедшийся по залам запах от самодельного винного фонтана. я ставил свет на той выставке, и за весь день так и не успел поесть. когда мне наконец удалось подойти к столу, я нашел только кости, и при мне какой-то человек подошел и откусил найденный яблочный огрызок.
кураторки и близко не ожидали такого эффекта. но их последующее решение — прекрасный пример кураторской интуиции. выставка оказалась завалена объедками и мусором. девочки запретили уборщи:цам наводить порядок, и покрыли все найденные после открытия объедки краской, а после напечатали десятки мини-табличек с комментариями, последовательно документирующими то, как изменилась выставка в день открытия. на руинах арт-обжорства остались стоять почти нетронутые студенческие макеты, под которыми лежали покрытые краской объедки университетских преподавателей.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
на странице мероприятия в Facebook нашел вот такой видосик, красочно передающий тот вайб. думаю, это очень полезно — увидеть такое на первом курсе.
темпы фестивальной жизни в Бишкеке совершенно невероятные. я думал сначала делать тут заметки по каждой работе, которую смотрю, но уже благодарю себя, что не начал – оставил себе хоть какое-то время для отдыха. НО!
у моей подруги, исследовательницы и продюсерки Маши Слоевой есть крутой канал, где она рассказывает о спектаклях в формате мини-подкастов: https://news.1rj.ru/str/masha_salon/448
там сейчас опубликованы заметки уже о шести работах, показанных на фестивале.
вот просто прослушайте хотя бы пару войсов оттуда. у Маши колоссальная насмотренность самого разного театра от гигантов с миллионными бюджетами до панк-андеграунда в разных частях мира.
Маша рассказывает про театр замечательно, и этот пост – моя благодарность за то, как она это делает.
у моей подруги, исследовательницы и продюсерки Маши Слоевой есть крутой канал, где она рассказывает о спектаклях в формате мини-подкастов: https://news.1rj.ru/str/masha_salon/448
там сейчас опубликованы заметки уже о шести работах, показанных на фестивале.
вот просто прослушайте хотя бы пару войсов оттуда. у Маши колоссальная насмотренность самого разного театра от гигантов с миллионными бюджетами до панк-андеграунда в разных частях мира.
Маша рассказывает про театр замечательно, и этот пост – моя благодарность за то, как она это делает.