Ну что ж, начинаем, как и обещали, наши «7 вечеров», — я пишу их долго и медленно, но все равно каким-то образом умудрилась обставить Макарского. Замечу, что, в отличие от Артема, который смотрит «Сопрано» и кучу синефильских радостей, я продолжаю лежать на диване и смотреть сериалы, поэтому выпуск будет в основном про них, — в первую неделю года заканчивала некоторые, начатые еще в прошлом, но и из нового тоже удалось кое-что ухватить.
https://www.youtube.com/watch?v=6jRh2PRa1tU
https://www.youtube.com/watch?v=6jRh2PRa1tU
1) Буквально на позапрошлой неделе я расплакалась на концовке сериала «Russian Doll», по-нашему «Matryoshka». Впрочем, сериал здесь не очень виноват, а виноват человек, который выбирал музыку и поставил песню «Alone Again Or» группы Love на финальный проход героев и титры. Этот человек, к слову, вообще молодец и неплохо постарался, — сериал начинается с «Gotta Get Up» Гарри Нильссона (по этому поводу Vice даже запилили материал «откройте для себя Гарри Нильссона»), под эту же песню весь сериал очухивается героиня по имени Надя, попавшая в бесконечный луп жизни-смерти, как герой Билла Мюррея в «Дне Сурка» (тот просыпался под «I Got You Babe» Сонни и Шер). Но в отличие от Билла Мюррея в череде бесконечных смертей и переигрываний одного (иногда — плюс-минус одного) дня Надя находит не своего соулмейта, а человека, который точно так же, как и она, застрял в таком же лупе. «Матрешку» дико перехваливают в американских медиа, в основном потому что его придумали 3 женщины, а написали 7 сценаристок и ни одного мужика. Ну и Наташу Лионн, которая выглядит тут как стопроцентная копия молодой Аллы Пугачевой, не забывают назвать гениальной. К Лионн действительно претензий нет — она весь сериал прекрасно изображает beautiful mess — курит столько, что дико хрипит, принимает все наркотики, которые предлагают, грубит окружающим, но при этом, разумеется, тонкая и чувствительная натура, покореженная детской травмой.
Сериал, тем не менее, действительно неплохой, но не из-за количества сценаристок в титрах, а из-за того, что, несмотря на заявку, он довольно быстро уходит от возможных параллелей с «Днем Сурка» или «Беги, Лола, Беги», и выходит на территорию не романтического и не развлекательного, а человеческого и метафизического. И, надо сказать, мировоззрение «Матрешки» довольно сильно коррелирует с моим: Вселенная состоит из бесконечного количества таймлайнов, и каждый раз, когда ты думаешь «ух, пронесло», создается другой таймлайн твоей жизни, в котором нифига не пронесло и ты умер. Таким образом ты умираешь бесчисленное количество раз, и только в одном из этих таймлайнов ты доживаешь до счастливой старости, а в остальных — ну, сколько получится, столько и живешь. Любая ошибка рождает возможности, — и главные герои «Матрешки» оказываются в управляющем центре этих самых возможностей, потому что во Вселенной обнаружился баг, связавший их судьбы воедино. Это, конечно, нифига не «Southland Tales», поэтому причину бага в сериале объясняют в итоге довольно крайне спекулятивно, слишком в лоб намекая, что история на самом деле — о психологических травмах, влияющих на взаимоотношения с людьми, о том, как важно эти отношения ценить, и о том, что большинство проблем решаются путем самокопания. А так вообще мало к чему можно придраться, если смотреть с точки зрения развлекательного ТВ. Серии короткие, героиня дико харизматичная, герой тихо изображает полено, но это и не так важно, — Хлое Севиньи с афро в одном эпизоде озаряет своим сиянием весь сериал, убрать бы девочек с того света, вообще было бы идеально. А так — не самое обязательное, но очень неплохое времяпрепровождение. Не очень рекомендуется смотреть фаталистам, или как я, потенциальным фаталистам, у которых просмотр большого количества случайных смертей после выхода на улицу провоцирует панические приступы и уверенность, что на эту самую улицу лучше не выходить никогда.
Сериал, тем не менее, действительно неплохой, но не из-за количества сценаристок в титрах, а из-за того, что, несмотря на заявку, он довольно быстро уходит от возможных параллелей с «Днем Сурка» или «Беги, Лола, Беги», и выходит на территорию не романтического и не развлекательного, а человеческого и метафизического. И, надо сказать, мировоззрение «Матрешки» довольно сильно коррелирует с моим: Вселенная состоит из бесконечного количества таймлайнов, и каждый раз, когда ты думаешь «ух, пронесло», создается другой таймлайн твоей жизни, в котором нифига не пронесло и ты умер. Таким образом ты умираешь бесчисленное количество раз, и только в одном из этих таймлайнов ты доживаешь до счастливой старости, а в остальных — ну, сколько получится, столько и живешь. Любая ошибка рождает возможности, — и главные герои «Матрешки» оказываются в управляющем центре этих самых возможностей, потому что во Вселенной обнаружился баг, связавший их судьбы воедино. Это, конечно, нифига не «Southland Tales», поэтому причину бага в сериале объясняют в итоге довольно крайне спекулятивно, слишком в лоб намекая, что история на самом деле — о психологических травмах, влияющих на взаимоотношения с людьми, о том, как важно эти отношения ценить, и о том, что большинство проблем решаются путем самокопания. А так вообще мало к чему можно придраться, если смотреть с точки зрения развлекательного ТВ. Серии короткие, героиня дико харизматичная, герой тихо изображает полено, но это и не так важно, — Хлое Севиньи с афро в одном эпизоде озаряет своим сиянием весь сериал, убрать бы девочек с того света, вообще было бы идеально. А так — не самое обязательное, но очень неплохое времяпрепровождение. Не очень рекомендуется смотреть фаталистам, или как я, потенциальным фаталистам, у которых просмотр большого количества случайных смертей после выхода на улицу провоцирует панические приступы и уверенность, что на эту самую улицу лучше не выходить никогда.
2) Не самое обязательное, но и очень неплохое времяпрепровождение, то есть еще один страшно перехваленный сериал, — «Sex Education». Это на самом деле такой обаятельный постновогодний Netflix, но всем почему-то кажется, что это величайший сериал на земле. Если кто помнит, в прошлом году примерно в это же время вышел другой сериал, про который тоже все кричали, что он самый лучший, — назывался «Конец его мира». Так вот, «Sex Education» — это более-менее то же самое, только похуже. В том плане, что «Конец его мира» сначала казался просто двойником фильма «Субмарина», то есть, каким-то, прошу прощения, сладко-обаятельным хипстерством про странных подростков, но потом эти подростки стали убивать людей и в сериале внезапно обнаружилась какая-то трудноописуемая глубина. Та самая странность, тот самый разрыв шаблона, которого пытаются достичь авторы «Субмарины» и кучи другого упоительного санденс-инди. В «Sex Education» этого не происходит, и сериал до конца остается миленьким, гладеньким и чистеньким, хоть люди и спорят насчет его проблематичности. Мол, насколько стереотипным геем вышел лучший друг главного героя, насколько проблемны их отношения с главным антагонистом, насколько хорошо проработана проблема межполовых отношений в подростковом возрасте, и так далее.
Спорить тут можно на самом деле только на одну тему: кто более хот — главная героиня (23-летняя артистка франко-британского происхождения Эмма Маки) или Джиллиан Андерсон (простите за объективацию, но сериал сам предлагает зрителю дико объективировать и ту, и другую). Секс тут присутствует только в названии и может от силы пару раз на экране, — в остальном, это очередной фил-гуд сериал про проблемы школьников, якобы заточенный на их сексуальность (одна из главных проблем, двигающих сюжет — главный герой не может мастурбировать). В общем, не первое и не последнее произведение такого рода, — классический Нетфликс, который включаешь, когда нечего делать, чувствуешь себя хорошо в процессе и поэтому досматриваешь, — а потом через пару недель уже нифига не помнишь. Хотя многие помнят и до сих пор обсуждают, удивительно.
Спорить тут можно на самом деле только на одну тему: кто более хот — главная героиня (23-летняя артистка франко-британского происхождения Эмма Маки) или Джиллиан Андерсон (простите за объективацию, но сериал сам предлагает зрителю дико объективировать и ту, и другую). Секс тут присутствует только в названии и может от силы пару раз на экране, — в остальном, это очередной фил-гуд сериал про проблемы школьников, якобы заточенный на их сексуальность (одна из главных проблем, двигающих сюжет — главный герой не может мастурбировать). В общем, не первое и не последнее произведение такого рода, — классический Нетфликс, который включаешь, когда нечего делать, чувствуешь себя хорошо в процессе и поэтому досматриваешь, — а потом через пару недель уже нифига не помнишь. Хотя многие помнят и до сих пор обсуждают, удивительно.
3) К сожалению, надо, видимо, что-то сказать про интерактивный эпизод «Блэк Миррор» (мне очень нравится что каждый человек зовет его по-своему, — от Камбербатча до Бандерсрача). Знаете, я ненавижу Чарли Брукера и почти весь сериал «Блэк Миррор» (хорошо, после эпизода про Сан Джуниперо у меня была истерика и я ревела минут сорок, но, возможно, в этом опять виноват выбор финальной песни, а не Чарли Брукер). Но тут я скорее за, чем против. Да, невозможно избавиться от ощущения что это дроч Нетфликса на самое себя. Да, люди, которые серьезно любят видеоигры, обвиняют его в том что это бессмысленный дроч на видеоигры, к тому же плохая видеоигра. Да, сбор данных и шпионаж. Но мне тут нравится то, что всегда в Брукере бесило, — как он изъебистым путем проговаривает очевидные вещи (настолько очевидные, что все потом его обсуждают по два месяца). Тут простой посыл вовсе не про видеоигры, а, в принципе, про коммуникацию с любым визуальным медиумом. Важно помнить, что персонаж (фильма, сериала, видеоигры) — это просто персонаж, и за его судьбу несет ответственность не только автор, но и ты, зритель. Его жизнь продолжается, потому что ты его смотришь (в случае сериала зритель несет даже большую ответственность, — пока он смотрит, сериал продается, а значит, продолжается). Стоит тебе выключить экран — все, нет больше персонажа. Что удерживает тебя у экрана? События, — и чем больше, кровожаднее и неожиданнее, тем лучше. Брукер тут в первую очередь (по привычке, как записной гик) апеллирует не к видеоиграм, а к интерактивному кино 80-х, которое выходило на VHS с мануалами, похожими на книги из серии «Choose Your Own Adventure», или показывалось в кинотеатре со специальной голосовалкой. Он даже героя заставляет писать игру не из головы, а по книге, и собственно игру практически не показывает.
Кино рождается в момент взаимодействия зрителя с экраном — это ни для кого, надеюсь, не новости, ровно как и то, что кино не обязано иметь некий специально подразумеваемый автором смысл (а иногда может и вовсе никакого не иметь, кроме самого процесса). И для того, чтобы оно смысл обрело, надо самому немножко покумекать. Но в процессе кумекания у тебя есть выбор, границы которого диктует автор, в чем и заключается его главная функция. Автор не должен ничего решать за зрителя, потому что визуальное произведение начинает работать именно в тот момент, когда зритель пропускает его через себя. Но, манипулируя возможными выборами, он может формировать собственное высказывание, превращаясь таким образом в маленького (или большого, зависит от степени навязчивости) диктатора, ограничивающего свободу воображения аудитории. Сам автор тоже не застрахован от вероятности запутаться в выборах или увеличить их число до непроходимой бесконечности, проебав всю конструкцию, все высказывание, да и самого себя. В принципе, автор усилием воли может и вовсе сложить с себя возможности ограничителя, полностью предоставив зрителю возможность решать за себя, — об этом, во многом, говорится в 3-м сезоне «Твин Пикса», но там это, как оказалось, выглядит больно сложно. Поэтому для всех, кто не понял, как быть с безграничностью выбора — добро пожаловать в «Бандерснатч» Чарли Брукера.
Претензии по форме, в принципе, принимаются, потому что методы донесения до аудитории вышеописанного нехитрого месседжа и работы с ним у Брукера по-прежнему драконовские, — предоставляя зрителю возможность выбирать, он диктует ему, как взаимодействовать с визуальным произведением, учит как в первом классе, в игровой форме. Но то, как доходчиво он все это объясняет, и тот факт, что люди в реддите сразу же принялись рисовать схемы выбора, похожие на схему «Праймера», говорит о том, что методы Брукера все-таки работают и это по-прежнему высокий класс, хоть и начальной школы. Но все же слегка бесит, не поспоришь.
Кино рождается в момент взаимодействия зрителя с экраном — это ни для кого, надеюсь, не новости, ровно как и то, что кино не обязано иметь некий специально подразумеваемый автором смысл (а иногда может и вовсе никакого не иметь, кроме самого процесса). И для того, чтобы оно смысл обрело, надо самому немножко покумекать. Но в процессе кумекания у тебя есть выбор, границы которого диктует автор, в чем и заключается его главная функция. Автор не должен ничего решать за зрителя, потому что визуальное произведение начинает работать именно в тот момент, когда зритель пропускает его через себя. Но, манипулируя возможными выборами, он может формировать собственное высказывание, превращаясь таким образом в маленького (или большого, зависит от степени навязчивости) диктатора, ограничивающего свободу воображения аудитории. Сам автор тоже не застрахован от вероятности запутаться в выборах или увеличить их число до непроходимой бесконечности, проебав всю конструкцию, все высказывание, да и самого себя. В принципе, автор усилием воли может и вовсе сложить с себя возможности ограничителя, полностью предоставив зрителю возможность решать за себя, — об этом, во многом, говорится в 3-м сезоне «Твин Пикса», но там это, как оказалось, выглядит больно сложно. Поэтому для всех, кто не понял, как быть с безграничностью выбора — добро пожаловать в «Бандерснатч» Чарли Брукера.
Претензии по форме, в принципе, принимаются, потому что методы донесения до аудитории вышеописанного нехитрого месседжа и работы с ним у Брукера по-прежнему драконовские, — предоставляя зрителю возможность выбирать, он диктует ему, как взаимодействовать с визуальным произведением, учит как в первом классе, в игровой форме. Но то, как доходчиво он все это объясняет, и тот факт, что люди в реддите сразу же принялись рисовать схемы выбора, похожие на схему «Праймера», говорит о том, что методы Брукера все-таки работают и это по-прежнему высокий класс, хоть и начальной школы. Но все же слегка бесит, не поспоришь.
4) Новый Содерберг, который «High Bird Flying», — скучноватое, но в меру классное высказывание о том, что власть в спорте должна принадлежать чернокожим. Написал фильм Тарелл Элвин Маккрейни, драматург и автор «Лунного света», и драматургическая карьера автора очень чувствуется. Фильм смотрится как пьеса, снятая на айфон (в половине кадров Содерберг просто ставит камеру на стол, не особо запариваясь насчет света или цветокоррекции), болтовне нет конца и края — и поначалу довольно сложно въехать, о чем вообще речь. Особенно сложно людям, далеким от спорта, в частности — от баскетбола. Действие разворачивается в течение 72 часов во время локаута НБА (это когда владельцы и игроки не могут договориться о порядке и размере зарплат, и игры из-за этого отменяются). Главный герой — агент выпускника университета штата Луизиана, которого выбрали первым на драфте. Небольшое пояснение, — у LSU, прямо скажем, не самая сильная баскетбольная программа, а чтобы понять все про репутацию этого вуза, воспользуемся цитатой из Рэнди Ньюмана: «Сollege men from LSU / Went in dumb, come out dumb too». Игрок действительно особым умом не блещет, но это от него и не требуется. Также действуют бывшая ассистентка агента (ее играет Ванесса из «Атланты»), решительная руководительница профсоюза игроков, тренер, еще один игрок и его мама-агент. Все чернокожие, кроме начальника главного героя (Захари Куинто, которого почти не видно, потому что камера у него в кабинете стоит всегда против света) и адвоката владельцев команд НБА, которого играет наш любимый Кайл Маклахлен, — оба при ближайшем рассмотрении оказываются совершенно беспомощными, несмотря на важный вид и дорогие пиджаки.
Содерберг по-прежнему студийный виртуоз и мастер пластических форм, работающий быстро и готовый монтировать кино, кажется, из воздуха. Как последовательный формалист, он в очередной раз берет жанр (на этот раз спортивной драмы), развинчивает его на части, а потом собирает обратно. Форма для него важнее содержания, и этот легкий болтливый фильм кладет на лопатки еще и повсеместную истерию вокруг дайверсити, — Содерберг просто снимает «черное» кино про самый «черный» вид спорта (белые люди, как мы знаем, не умеют прыгать) почти целиком с черными актерами. Как обычно у автора, это кино про профессионализм и то, как с его помощью можно всех наебать и проскочить. Как обычно у автора, он последовательно изгоняет из кадра все лишнее: это фильм про баскетбол, где весь баскетбол изящно убран за кадр, а в тот момент, когда он все-таки должен в кадре появиться, появляется что? Правильно, монтажная склейка. «High Flying Bird» сам по себе фильм-игра, про игру над игрой, которую ведут на высшем уровне беспомощных боссов и пиджаков чернокожие профессионалы, в которых, как и в игроках-баскетболистах, нет ничего кроме профессионализма, — а как еще противостоять капитализму? Поверхностность как отсутствие конкретики, глубины и эмоций, остается крайне важным авторским жестом Содерберга, как и умение виртуозно подстраиваться под тему. В какой-то момент агент говорит тренеру, что его игрок — просто игрок, он хочет в лигу чтобы делать то, что любит, то есть играть, он не изменит мир и не станет новым ЛеБроном Джеймсом, но парень-то все равно талантливый. То же всегда можно было сказать и про Содерберга, — он просто любит кино, настолько, что сам во всех интервью с радостью объясняет, что процесс волнует его больше чем результат, поэтому он такой фанат новейших технических достижений и так много и быстро работает. Когда тебя так захватывает процесс, надо быстрее двигаться дальше, пока не наскучило. Поэтому «High Flying Bird» тоже, конечно, не станет ни ЛеБроном Джеймсом среди спортивных драм, ни даже «Маниболлом», но от фильмов Содерберга всегда есть приятное ощущение, что человеку было весело, — почему бы и нам не порадоваться вместе с ним. Да и мораль фильма, в общем, радикальная и правильная.
Содерберг по-прежнему студийный виртуоз и мастер пластических форм, работающий быстро и готовый монтировать кино, кажется, из воздуха. Как последовательный формалист, он в очередной раз берет жанр (на этот раз спортивной драмы), развинчивает его на части, а потом собирает обратно. Форма для него важнее содержания, и этот легкий болтливый фильм кладет на лопатки еще и повсеместную истерию вокруг дайверсити, — Содерберг просто снимает «черное» кино про самый «черный» вид спорта (белые люди, как мы знаем, не умеют прыгать) почти целиком с черными актерами. Как обычно у автора, это кино про профессионализм и то, как с его помощью можно всех наебать и проскочить. Как обычно у автора, он последовательно изгоняет из кадра все лишнее: это фильм про баскетбол, где весь баскетбол изящно убран за кадр, а в тот момент, когда он все-таки должен в кадре появиться, появляется что? Правильно, монтажная склейка. «High Flying Bird» сам по себе фильм-игра, про игру над игрой, которую ведут на высшем уровне беспомощных боссов и пиджаков чернокожие профессионалы, в которых, как и в игроках-баскетболистах, нет ничего кроме профессионализма, — а как еще противостоять капитализму? Поверхностность как отсутствие конкретики, глубины и эмоций, остается крайне важным авторским жестом Содерберга, как и умение виртуозно подстраиваться под тему. В какой-то момент агент говорит тренеру, что его игрок — просто игрок, он хочет в лигу чтобы делать то, что любит, то есть играть, он не изменит мир и не станет новым ЛеБроном Джеймсом, но парень-то все равно талантливый. То же всегда можно было сказать и про Содерберга, — он просто любит кино, настолько, что сам во всех интервью с радостью объясняет, что процесс волнует его больше чем результат, поэтому он такой фанат новейших технических достижений и так много и быстро работает. Когда тебя так захватывает процесс, надо быстрее двигаться дальше, пока не наскучило. Поэтому «High Flying Bird» тоже, конечно, не станет ни ЛеБроном Джеймсом среди спортивных драм, ни даже «Маниболлом», но от фильмов Содерберга всегда есть приятное ощущение, что человеку было весело, — почему бы и нам не порадоваться вместе с ним. Да и мораль фильма, в общем, радикальная и правильная.
5) Тут пришло время признаться: я смотрю сериал «Династия». Сначала, когда он только вышел, я смеялась, потом мне однажды стало очень грустно, и я залпом посмотрела весь первый сезон, — это такое стыдное удовольствие, что мама дорогая, никакому «Ривердейлу» не снилось. Оригинальной «Династии» я видела от силы серии 3 в глубоком детстве (хоть и подписана на инстаграм «whatalexiswore» https://www.instagram.com/whatalexiswore/?hl=en), но ремейк на нее особо и не похож. Тут все отредактировано под стать духу времени, — вместо сына мультимиллионера Блейка Кэррингтона главный протагонист — его дочь Фэллон, девушка с таким недовольным лицом, что при взгляде на нее в голову сразу приходит слово «сучья». В первом сезоне, как и в оригинале, завязка, — это противостояние Блейка Кэррингтона и еще одного, молодого (в новой версии чернокожего) мультимиллионера Джеффа Колби, который вырос где-то у Кэррингтонов на задворках, одевается исключительно в Gucci и одержим жаждой мести за не самое счастливое детство. Блейк женится на своей подчиненной Кристал и отдает фактические бразды правления компании ей, а не дочери, уже вовсю раскатавшей губу на эту должность. Уязвленная Фэллон отправляется к Колби и предлагает сделать свою компанию, чтобы победить папу.
Помимо вышеперечисленных персонажей у Блейка также присутствуют: сын — гей, бывший наркоман и нью-эйджер, в любую минуту душевной смуты уезжающий на гуманитарную миссию куда-нибудь в Перу, дворецкий — непростой австралиец с интересной дочерью, чернокожий водитель — самый целеустремленный персонаж, спокойнее всех идущий к успеху. Еще есть племянник Кристал Сэмми Джо — гей с криминальными родителями и горячей любовью к высокой моде, несколько родственников Колби (сестра-тусовщица, папа-уголовник, мама-загадка), сексуальный журналист с Большой Тайной, таинственная мафиози, роковая брюнетка и так далее.
Я все это рассказываю, чтобы вы понимали: «Династия» — это настоящая мыльная опера, как вы ее себе представляете, когда слышите эти два слова: тут все спят со всеми или спали в прошлом, у всех есть тайны и скелеты в шкафу, которые постоянно лезут наружу. Время от времени в кого-то стреляют, кто-то умирает, кто-то воскресает, то и дело объявляются украденные много лет назад дети и оказываются самозванцами, или самозванцы оказываются чьими-то детьми. Бесконечно происходят твисты в режиме «И ВЫ НЕ ПОВЕРИТЕ, ЧТО ЖЕ ПРОИЗОШЛО ДАЛЬШЕ»: например, в какой-то момент объявляется настоящая мать Кэррингтонов, собственно, Алексис, и перетягивает всю сучесть в сериале на себя, начиная плести умопомрачительно хитровыебанные интриги. Весь этот цирк еще снят как будто в декорациях «Великого Гэтсби» База Лурмана: вечеринки, платья в блестках и другие великолепные наряды, дорогущие тачки, невероятные рестораны и фантастические поместья. Надо еще отметить, что дело из Денвера, где происходили события в оригинале, перенесено в Атланту, — видимо, чтобы прибавить дайверсити и опасного криминалитета. Разительный, конечно, контраст с «Атлантой», — как говорится, блеск и нищета нашего городка.
Интрига противостояния двух корпораций, к сожалению, исчерпывает себя ко второму сезону, а новая так и не находится, поэтому сериал начинает выглядеть немного скудновато. Единственное, что остается, так это твисты и бесконечные мытарства героев между друг другом. Но разве не это происходит в мыльных операх всегда и все время? Смотреть в любом случае весело, напоминает сериал «Клон» или «Санта-Барбару», только тут (пока!) никто еще не лег в кому на несколько лет. В общем, если любите роскошь и радостную тупость, вас не смущает присутствие сериала в нескольких списках худшего за прошлый год, и вам мало «Ривердейла», — лучшее, любимое, и только для вас — в «Династии»!
Помимо вышеперечисленных персонажей у Блейка также присутствуют: сын — гей, бывший наркоман и нью-эйджер, в любую минуту душевной смуты уезжающий на гуманитарную миссию куда-нибудь в Перу, дворецкий — непростой австралиец с интересной дочерью, чернокожий водитель — самый целеустремленный персонаж, спокойнее всех идущий к успеху. Еще есть племянник Кристал Сэмми Джо — гей с криминальными родителями и горячей любовью к высокой моде, несколько родственников Колби (сестра-тусовщица, папа-уголовник, мама-загадка), сексуальный журналист с Большой Тайной, таинственная мафиози, роковая брюнетка и так далее.
Я все это рассказываю, чтобы вы понимали: «Династия» — это настоящая мыльная опера, как вы ее себе представляете, когда слышите эти два слова: тут все спят со всеми или спали в прошлом, у всех есть тайны и скелеты в шкафу, которые постоянно лезут наружу. Время от времени в кого-то стреляют, кто-то умирает, кто-то воскресает, то и дело объявляются украденные много лет назад дети и оказываются самозванцами, или самозванцы оказываются чьими-то детьми. Бесконечно происходят твисты в режиме «И ВЫ НЕ ПОВЕРИТЕ, ЧТО ЖЕ ПРОИЗОШЛО ДАЛЬШЕ»: например, в какой-то момент объявляется настоящая мать Кэррингтонов, собственно, Алексис, и перетягивает всю сучесть в сериале на себя, начиная плести умопомрачительно хитровыебанные интриги. Весь этот цирк еще снят как будто в декорациях «Великого Гэтсби» База Лурмана: вечеринки, платья в блестках и другие великолепные наряды, дорогущие тачки, невероятные рестораны и фантастические поместья. Надо еще отметить, что дело из Денвера, где происходили события в оригинале, перенесено в Атланту, — видимо, чтобы прибавить дайверсити и опасного криминалитета. Разительный, конечно, контраст с «Атлантой», — как говорится, блеск и нищета нашего городка.
Интрига противостояния двух корпораций, к сожалению, исчерпывает себя ко второму сезону, а новая так и не находится, поэтому сериал начинает выглядеть немного скудновато. Единственное, что остается, так это твисты и бесконечные мытарства героев между друг другом. Но разве не это происходит в мыльных операх всегда и все время? Смотреть в любом случае весело, напоминает сериал «Клон» или «Санта-Барбару», только тут (пока!) никто еще не лег в кому на несколько лет. В общем, если любите роскошь и радостную тупость, вас не смущает присутствие сериала в нескольких списках худшего за прошлый год, и вам мало «Ривердейла», — лучшее, любимое, и только для вас — в «Династии»!
6) Еще один сериал, который никто не смотрит, а я смотрю, — «Грейс и Фрэнки». Мой друг Денис Рузаев, например, в прошлом году за то, что я посмотрела первые четыре сезона, наградил меня званием «почетный пенсионер». Это действительно сериал про пенсионеров, точнее пенсионерок, которых играют Лили Томлин и Джейн Фонда. Томлин — бывшая хиппи, которая все время курит травку, одевается в тай-дай и рисует ужасные картины. Фонда — подтянутая бизнес-леди с собственной косметической компанией. Завязка предельно идиотская, — мужья Томлин и Фонд, адвокаты, всю жизнь проработавшие вместе (Сэм Уотерстон и Майкл Шин) оказываются геями, давно влюбленными друг в друга, и решают на старости лет наконец-то объявить об этом своим женам и зажить нормальной гейской жизнью без них. Женщины, всю жизнь друг друга ненавидевшие, сначала переживают глубокий шок, потом вместе пьют на пляже аяхуаску и после трипа попадают в фильм «Странная парочка», то есть оказываются вынуждены жить под одной крышей, в шикарном пляжном доме. Дальше начинается их комическое противостояние, быстро перерастающее в настоящую дружбу, а потом и в сотрудничество.
К третьему сезону они уже запускают совместную компанию по производству вибраторов для пожилых (и больных артритом) женщин, к четвертому — не мыслят свою жизнь друг без друга, несмотря на то что Джейн все время пытается найти себе мужика. Разумеется, у них есть дети. У Фонды — две дочери: одна — бизнес-бич, другая — замужняя зануда с четырьмя детьми. У Томлин — два сына: одного зовут Койот и он учитель, вылечившийся от алкоголизма с наркоманией, другой — усыновленный чернокожий адвокат, который в какой-то момент женится на девушке, страдающей какой-то крайней формой ипохондрии, когда ни о чем, кроме своих вымышленных и болезней, она говорить не способна. Дети беспокоятся за родителей, притом не за отцов, а за сумасшедших матерей, — отцы преспокойно и счастливо живут вместе, но, так или иначе, не прекращают трогательную дружбу с бывшими женами. Все, разумеется, относительно богаты (кроме Койота, который живет в трейлере, то есть микро-доме), все ужасно милые и смешные, — хотя тут даже шутки пенсионерские, и большая их часть это классический дедпэн, смотреть на перипетии жизни и чудачества обеспеченных пенсионеров крайне увлекательно. Да и Фонда с Томлин временами дают нормальный перформанс, вполне в духе Леммон-Маттау.
К третьему сезону они уже запускают совместную компанию по производству вибраторов для пожилых (и больных артритом) женщин, к четвертому — не мыслят свою жизнь друг без друга, несмотря на то что Джейн все время пытается найти себе мужика. Разумеется, у них есть дети. У Фонды — две дочери: одна — бизнес-бич, другая — замужняя зануда с четырьмя детьми. У Томлин — два сына: одного зовут Койот и он учитель, вылечившийся от алкоголизма с наркоманией, другой — усыновленный чернокожий адвокат, который в какой-то момент женится на девушке, страдающей какой-то крайней формой ипохондрии, когда ни о чем, кроме своих вымышленных и болезней, она говорить не способна. Дети беспокоятся за родителей, притом не за отцов, а за сумасшедших матерей, — отцы преспокойно и счастливо живут вместе, но, так или иначе, не прекращают трогательную дружбу с бывшими женами. Все, разумеется, относительно богаты (кроме Койота, который живет в трейлере, то есть микро-доме), все ужасно милые и смешные, — хотя тут даже шутки пенсионерские, и большая их часть это классический дедпэн, смотреть на перипетии жизни и чудачества обеспеченных пенсионеров крайне увлекательно. Да и Фонда с Томлин временами дают нормальный перформанс, вполне в духе Леммон-Маттау.
7) Еще немного про пенсионеров и связке с этим наконец-то не про «Нетфликс»: совершенно очаровательный фильм «Last Laugh», в котором блистают старенькие-престаренькие Чеви Чейз и Ричард Дрейфус. Чейза, который всю жизнь проработал агентом стендап-комиков, сдают в дом престарелых, где он обнаруживает свою первую профессиональную находку — Дрейфуса, который когда-то начинал великолепную комическую карьеру, а потом передумал и стал ортопедом. Но теперь, напоследок, он решает все-таки попробовать еще разок и едет с Чеви в турне, которое должно окончиться участием в Late Night Show. Старые деды ворчат друг на друга, Дрейфус смешно шутит, Чеви Чейз сообщает, что никогда не курил травку (ха-ха-ха) и в какой-то момент открывает для себя псилоцибиновые грибы (ха-ха-ха еще раз). Выглядит это крайне обаятельно и не по-пенсионерски бодро.
А для тех, кто любит про стендап-комиков, но не любит про пенсионеров, в конце прошлого года вышел второй сезон «Великолепной миссис Мейзел», сериала Amazon, где Рэйчел Броснахэн (излишне любопытная проститутка из «Карточного домика») играет излишне энергичную еврейскую жену и мать, которая находит себя в мире стендапа в Нью-Йорке 50-х. Правды в этом, конечно, мало, но сериал лучше всех вышеперечисленных — по-настоящему свежий, искренний, и совсем не навязчивый феминистический гимн, насколько он вооьще возможен в декорациях 50-х. От Броснахан глаз не оторвать, стендапы у нее, в отличие от «Last Laugh», часто показаны целиком, и они правда крайне зажигательные и смешные. В эпоху повсеместной корректности приятно видеть когда сериал может не тупо транслировать эту корректность на зомбирующем уровне, а изящно с ней работать и шутить, не пытаясь изо всех сил давить на зрителя месседжем о правах женщин, детей, полных, низких, евреев, чернокожих и всех на свете, — а, например, спокойно выпустить на сцену одного из самых обсценных комиков тех времен Ленни Брюса.
А для тех, кто любит про стендап-комиков, но не любит про пенсионеров, в конце прошлого года вышел второй сезон «Великолепной миссис Мейзел», сериала Amazon, где Рэйчел Броснахэн (излишне любопытная проститутка из «Карточного домика») играет излишне энергичную еврейскую жену и мать, которая находит себя в мире стендапа в Нью-Йорке 50-х. Правды в этом, конечно, мало, но сериал лучше всех вышеперечисленных — по-настоящему свежий, искренний, и совсем не навязчивый феминистический гимн, насколько он вооьще возможен в декорациях 50-х. От Броснахан глаз не оторвать, стендапы у нее, в отличие от «Last Laugh», часто показаны целиком, и они правда крайне зажигательные и смешные. В эпоху повсеместной корректности приятно видеть когда сериал может не тупо транслировать эту корректность на зомбирующем уровне, а изящно с ней работать и шутить, не пытаясь изо всех сил давить на зрителя месседжем о правах женщин, детей, полных, низких, евреев, чернокожих и всех на свете, — а, например, спокойно выпустить на сцену одного из самых обсценных комиков тех времен Ленни Брюса.
Аня говорит, что я смотрю сейчас много синефильских радостей. Без этого, конечно, не обходится, но раз уж прошлая подборка получилась без пяти минут концептуальной, то пойду с козырей и я (а про нового Би Ганя, наверное, расскажу в следующий раз). У Ани словом на «н» было «Нетфликс», я же не могу выбрать между «ненавистью» и «насилием». Как и в прошлый раз, в конце ждите легкий поворот в сторону от заданного сюжета.
Вечер первый. По долгу службы (то есть как единственный редактор инстаграм-газеты «Кинокиноведение») часто наобум ищу собак в фильмах, ни на что особо не надеясь: вот, например, наткнулся в альманахе статей про французское кино на «Запрещенные игры» Рене Клемана, который, наверное, и так было удовольствие посмотреть (впрочем, слегка извращенное), а после «Войны Анны» Федорченко, как вышло у меня, так и вовсе оказалось отдушиной на сердце. Впрочем, обо всем по порядку.
«Война Анны» поначалу смущала своей скупостью, к которой, однако, быстро привыкаешь, но начинаешь цепляться и придираться уже к другим вещам: например, монтажу, который стыдливо затемняет кадр, когда кажется, что вроде бы уже все сказано или, например, лучше о продолжении не знать. Все это выглядит довольно сносно, не в последнюю очередь героической работе Марты Козловой, но на концовке, где под какой-то баян девочка на карте перебрасывает флажки, обозначающие немецкие войска обратно в Германию, уже становится как-то неловко.
То ли дело французы 1952 года! Обычно про этот фильм пишут, что война довольно быстро заканчивается и главная героиня попадает в мирную французскую деревушку, но вообще-то это фильм о том, что для нее война закончится не скоро, может, и вовсе никогда. У Полетт на ее глазах погибают родители, любимый песик тоже довольно быстро погибает, и после этого она не понимая до конца, что такое смерть, строит собственное кладбище домашних животных, попутно воруя кресты с обычного. Где находятся границы морали для ребенка, понимает ли он, что происходит вокруг него или предпочитает окружить себя иллюзиями? По «Запрещенным играм» становится понятно, насколько война может сломать ребенка, хотя вроде бы ничего толком и не произошло: если «Анна» напирает на стойкость и превозмогание всего, то тут случается какая-то обыденная полностью дичь. Советовать такое каждому не получится: тут собаку из папье-маше бросают в реку, а потом пытаются безуспешно вернуть к жизни (словом, существование в стиле «милый друг, ничего не бойся, это просто такая игра»), но своих целей фильм более чем добивается. И да, стоит упомянуть, что тут примерно такой же монтаж, как в «Войне Анны», но почему-то он кажется чуть более обусловленным происходящим вокруг.
Вечер первый. По долгу службы (то есть как единственный редактор инстаграм-газеты «Кинокиноведение») часто наобум ищу собак в фильмах, ни на что особо не надеясь: вот, например, наткнулся в альманахе статей про французское кино на «Запрещенные игры» Рене Клемана, который, наверное, и так было удовольствие посмотреть (впрочем, слегка извращенное), а после «Войны Анны» Федорченко, как вышло у меня, так и вовсе оказалось отдушиной на сердце. Впрочем, обо всем по порядку.
«Война Анны» поначалу смущала своей скупостью, к которой, однако, быстро привыкаешь, но начинаешь цепляться и придираться уже к другим вещам: например, монтажу, который стыдливо затемняет кадр, когда кажется, что вроде бы уже все сказано или, например, лучше о продолжении не знать. Все это выглядит довольно сносно, не в последнюю очередь героической работе Марты Козловой, но на концовке, где под какой-то баян девочка на карте перебрасывает флажки, обозначающие немецкие войска обратно в Германию, уже становится как-то неловко.
То ли дело французы 1952 года! Обычно про этот фильм пишут, что война довольно быстро заканчивается и главная героиня попадает в мирную французскую деревушку, но вообще-то это фильм о том, что для нее война закончится не скоро, может, и вовсе никогда. У Полетт на ее глазах погибают родители, любимый песик тоже довольно быстро погибает, и после этого она не понимая до конца, что такое смерть, строит собственное кладбище домашних животных, попутно воруя кресты с обычного. Где находятся границы морали для ребенка, понимает ли он, что происходит вокруг него или предпочитает окружить себя иллюзиями? По «Запрещенным играм» становится понятно, насколько война может сломать ребенка, хотя вроде бы ничего толком и не произошло: если «Анна» напирает на стойкость и превозмогание всего, то тут случается какая-то обыденная полностью дичь. Советовать такое каждому не получится: тут собаку из папье-маше бросают в реку, а потом пытаются безуспешно вернуть к жизни (словом, существование в стиле «милый друг, ничего не бойся, это просто такая игра»), но своих целей фильм более чем добивается. И да, стоит упомянуть, что тут примерно такой же монтаж, как в «Войне Анны», но почему-то он кажется чуть более обусловленным происходящим вокруг.
Вечер второй. После победы на «Оскаре» фильма, где Вигго Мортенсен играет совершенно непохожего на себя человека, взялся за другой подобный, называется «Оправданная жестокость» (в оригинальном комиксе его герой выглядел, скажем так, иначе). Я постоянно забываю рассказывать тут, о чем, собственно, фильмы, о которых пишу, поэтому кратко: два отморозка пытаются ограбить дайнер тихого мужичка Тома Столла, но он убивает обоих какими-то уж слишком отработанными движениями. Потом из Филадельфии приезжает странный мужчина в костюме и сообщает, что Тома зовут Джоуи и что он и есть, вообще-то, главный отморозок. А дальше, понятное дело, все заверте.
Вот принято считать (см. ниже), что насилие уже не то, что раньше, но мне кажется, что это если смотреть в глобальном смысле, через мир запрещенных на территории России организаций. Люди едят и убивают друг друга ровно так же, как раньше, физически и психологически, ну придумает кто-нибудь какой-то более изощренный способ, ну это максимум, на что мы способны. «Оправданная жестокость» в оригинале вообще-то называется «История насилия» и это идеально подходящее ему название: он в том числе о том, что корни у обозначенного могут быть разными, но приводят они к одному и тому же. Не бог весть какая метафора того, что внутри каждого из нас сидит зверь, просто кому-то хватает ума его не доставать из глубин подсознания и работать с тем, чтобы он там и оставался, а кому-то — нет, оборачивается чуть более хитрой вещью о том, что рядом всегда есть люди, которым с вами так или иначе приходится жить.
Что с этим делать? Высвободить собственного зверя, попытаться с ним как-то жить, принимая во внимание его существование или же попросту не замечать: у каждого представителя семейства Столлов на это найдется собственный ответ. Мне кажется, что то молчание, невыносимое и болезненное, с которым нас оставляет в конце Кроненберг, работает лучше любого диалога, с помощью которого мы бы что-то для себя уяснили. Ничего не выяснишь, не поймешь, поступай, как знаешь, а после этого с полученным живи.
Вот принято считать (см. ниже), что насилие уже не то, что раньше, но мне кажется, что это если смотреть в глобальном смысле, через мир запрещенных на территории России организаций. Люди едят и убивают друг друга ровно так же, как раньше, физически и психологически, ну придумает кто-нибудь какой-то более изощренный способ, ну это максимум, на что мы способны. «Оправданная жестокость» в оригинале вообще-то называется «История насилия» и это идеально подходящее ему название: он в том числе о том, что корни у обозначенного могут быть разными, но приводят они к одному и тому же. Не бог весть какая метафора того, что внутри каждого из нас сидит зверь, просто кому-то хватает ума его не доставать из глубин подсознания и работать с тем, чтобы он там и оставался, а кому-то — нет, оборачивается чуть более хитрой вещью о том, что рядом всегда есть люди, которым с вами так или иначе приходится жить.
Что с этим делать? Высвободить собственного зверя, попытаться с ним как-то жить, принимая во внимание его существование или же попросту не замечать: у каждого представителя семейства Столлов на это найдется собственный ответ. Мне кажется, что то молчание, невыносимое и болезненное, с которым нас оставляет в конце Кроненберг, работает лучше любого диалога, с помощью которого мы бы что-то для себя уяснили. Ничего не выяснишь, не поймешь, поступай, как знаешь, а после этого с полученным живи.
Вечер третий. Почитал интервью Брэди Корбета по поводу «Вокс Люкс» и очень сильно расстроился. Есть такие произведения, которые сильно больше и интереснее того, что хотел сказать автор, ну и вот это явно одно из них. Вот, скажем, он говорит о том, что до 11 сентября 2001 и правда были войны, потери, а сейчас это пшик в информационном фоне и не более. Лично для меня нет ничего скучнее режиссеров, выносящих диагноз поколению или человечеству в целом. Ну поставил бы ты планете ноль, а дальше-то чего? «Хэппи энд» Ханеке страдал примерно тем же самым: буржуа ставит диагноз буржуа при участии мигрантов из Африки, ну как дети малые, честное слово.
Небольшая интермиссия. Опять нужно рассказать о чем фильм, ну хорошо. Девушка Селеста чуть не погибает в школьной бойне, потому что ее одноклассника никто не принимал, но поправившись, она исполняет написанную вместе с сестрой песню на вечере памяти погибших, ее находит продюсер, она записывает дебютный альбом (чувствуете, как увеличивается динамика событий?), а вот уже через шестнадцать лет она презентует шестой альбом и вынуждена проводить пресс-конференции, изображать человека, а не сущность перед дочкой, давать скучные интервью и вроде бы даже танцевать на собственном концерте. Вот такой примерно сюжет, как вы догадываетесь, он в фильме второстепенное значение имеет.
Так вот, даже в таком разрезе, о котором про него думает сам режиссер, «Вокс Люкс» оправдывает свой пафосный подзаголовок «Портрет двадцать первого века». Корбет говорит с самого начала, что богатыри не мы и, вот это сюрприз, подкрепляет сказанное самим собой. Сейчас, когда и Ханеке и Триер как-то не очень, он дает несколько рафинированную версию и того, и другого. Вот, казалось бы, концерт предельно точно отсылает к «Stop Making Sense» Демме, а нет, Корбету куда важнее, что снимали его частично на те же камеры, что и супербоул. Получается, это очередной фильм про победу формы над содержанием, о том, что мы живем во время, когда все новое это обезжиренная версия старого? Вот казалось бы, да, но...
Но что-то вопреки желанию автора не поддается его условию и замыслу. Он заставляет Сию делать максимально усредненную поп-музыку, но и она подсказывает, что автотюн это величайшее изобретение человечества. Он хочет снимать красиво, но самая захватывающая часть тут снята на ручную камеру и посвящена тому, как две сестры просто тусуются в Европе далеко от родителей. Он хочет показать героиню средней, ничем не примечательной поп-певицей, но Натали Портман играет настолько хорошо, что искры летят, а ведь она даже не собирается доставать жвачку изо рта (это не фигура речи). Подобно тому, как Стейси Мартин, сперва нахмурившись, начинает танцевать и улыбаться под песни своей сестры, так и зритель (при желании, разумеется) разглядит в фильме что-то глубже того, что туда заложил его автор. Ну, не в первый раз, конечно, но Брэди, забудь ты уже про менторов и эту лабуду про настоящее искусство и ширпортреб, а: рисуешь портрет этого века, а методы у тебя прошлого.
Небольшая интермиссия. Опять нужно рассказать о чем фильм, ну хорошо. Девушка Селеста чуть не погибает в школьной бойне, потому что ее одноклассника никто не принимал, но поправившись, она исполняет написанную вместе с сестрой песню на вечере памяти погибших, ее находит продюсер, она записывает дебютный альбом (чувствуете, как увеличивается динамика событий?), а вот уже через шестнадцать лет она презентует шестой альбом и вынуждена проводить пресс-конференции, изображать человека, а не сущность перед дочкой, давать скучные интервью и вроде бы даже танцевать на собственном концерте. Вот такой примерно сюжет, как вы догадываетесь, он в фильме второстепенное значение имеет.
Так вот, даже в таком разрезе, о котором про него думает сам режиссер, «Вокс Люкс» оправдывает свой пафосный подзаголовок «Портрет двадцать первого века». Корбет говорит с самого начала, что богатыри не мы и, вот это сюрприз, подкрепляет сказанное самим собой. Сейчас, когда и Ханеке и Триер как-то не очень, он дает несколько рафинированную версию и того, и другого. Вот, казалось бы, концерт предельно точно отсылает к «Stop Making Sense» Демме, а нет, Корбету куда важнее, что снимали его частично на те же камеры, что и супербоул. Получается, это очередной фильм про победу формы над содержанием, о том, что мы живем во время, когда все новое это обезжиренная версия старого? Вот казалось бы, да, но...
Но что-то вопреки желанию автора не поддается его условию и замыслу. Он заставляет Сию делать максимально усредненную поп-музыку, но и она подсказывает, что автотюн это величайшее изобретение человечества. Он хочет снимать красиво, но самая захватывающая часть тут снята на ручную камеру и посвящена тому, как две сестры просто тусуются в Европе далеко от родителей. Он хочет показать героиню средней, ничем не примечательной поп-певицей, но Натали Портман играет настолько хорошо, что искры летят, а ведь она даже не собирается доставать жвачку изо рта (это не фигура речи). Подобно тому, как Стейси Мартин, сперва нахмурившись, начинает танцевать и улыбаться под песни своей сестры, так и зритель (при желании, разумеется) разглядит в фильме что-то глубже того, что туда заложил его автор. Ну, не в первый раз, конечно, но Брэди, забудь ты уже про менторов и эту лабуду про настоящее искусство и ширпортреб, а: рисуешь портрет этого века, а методы у тебя прошлого.