Петер Цумтор в Вардё, 2011.

А в прошлом году Петер Цумтор открыл небольшой музей заброшенной цинковой шахты в долине Алльманаювет рядом с городом Сёуда.

Это тоже часть программы по развитию туристических маршрутов Норвегии. Цумтор занимался скромным проектом 15 лет; чтобы отразить тяжелый и опасный быт шахтеров, он поставил грубые черные павильоны музея, кафе и туалетов на высоких сосновых сваях над ущельем.

Классно, что в Норвегии работает подобная программа (и плохо, что ее нет в России). Но есть в этом проекте и прямой расчет: кому интересны горняки, которые добывали цинк сотню лет назад? В общем, никому. А вот архитектурный минимализм Петера Цумтора очень привлекателен для туристов.

Написал вчера про Цумтора и весь день мучился от резкости и неточности формулировки: «Есть в этом проекте и прямой расчет: кому интересны горняки, которые добывали цинк сотню лет назад? В общем, никому. А вот архитектурный минимализм Петера Цумтора очень привлекателен для туристов».

А смущает меня вот что.

Петер Цумтор — живой гений, притцкеровский лауреат и любимый архитектор молодых студентов МАРХИ. А главное — масштабный художник с очень ярко выраженным стилем. Музей заброшенной цинковой шахты — скромный проект, и хотя он расположен не в родных архитектору швейцарских горах, а Норвегии, все это выглядит как типичное цумторовское пространство.

Это, с одной стороны, классно (потому что Цумтор и правда человек с выдающимся вкусом), а, с другой стороны, появляется тонкий этический момент: имя архитектора привлекает внимание к теме авторской рефлексии, но не отодвигает ли его фигура и самобытный стиль саму эту тему на второй план, не подавляет ли ее? Если смотреть через оптику медиа, то да, для меня подавляет: наверно интересно, что в норвежской Сёуде сто лет назад добывали цинк, и горное дело запустило экономическое развитие региона, но съездить туда хочется именно из-за имени архитектора. И еще из-за видов, конечно.

Миллион раз смотрел великий клип Tame Impala «The Less I Know The Better» и не мог понять, что же меня в нем сводит с ума.

Оказалось — разноцветная плитка на стене спортивного зала: подобный рисунок можно встретить, например, во Дворце Пионеров на Воробьевых горах. Клип снимали в Барселоне; игру с плиткой я еще как минимум видел в стокгольмском метро, да и вообще это распространенный модернистский прием.

И это важно: очень многие вещи, которые воспринимаются как часть сугубо советского быта, на самом деле общемодернистские, лишенные затхлого идеологического налета. В конце концов, старая плитка ёлочкой не должна ассоциироваться с плохой советской столовой, побитой посудой и гнутыми алюминиевыми ложками, а стеклоблоки — с убогими привокзальными туалетами. Одно из достижений Рема Колхаса в «Гараже» как раз в том, что он десоветизировал архитектурный образ 1960-х.

Самая красивая станция метро — вот эта, Вильгельм-Лойшнер-платц в Лейпциге. Швейцарец Макс Дудлер вообще очень хороший минималист (если вы были в Берлине, то точно проезжали на электричке мимо его библиотеки Якоба и Вильгельма Гримм у Фридрихштрассе), а тут он ограничился бетоном и стеклоблоками, за которыми установлены светильники. Проект был придуман еще в 1997 году, но новую линию метро под центром Лейпцига копали так долго, что открытие станции состоялось только в 2013 году. Сейчас постмодернизм, деконструктивизм и даже хай-тек 1990-х кажутся банально outdated, а эта станция — нет, потрясающе вневременная штука.

Восточные доки, Амстердам.

Я с детства очень люблю изучать карты, и каждый день что-то смотрю на Wikimapia. А еще постоянно сохраняю точки в Google Maps: Амстердам, Париж, Копенгаген и другие города у меня утыканы ⭐️.

Я вижу интересное здание на архитектурном сайте и ставлю на карте ⭐️. Я узнаю о классном новом месте с едой и развлечениями и отмечаю его ⭐️. Я нахожу что-то необычное на Wikimapia и сохраняю это ⭐️. Очень многие истории привязаны к географии, и после чтения очередной статьи или просмотра шоу на моей карте появляются ворох новых точек.

Это очень полезная функция Google Maps — одновременно и сборник закладок, и список целей для прогулок и путешествий. Но люблю я ее не поэтому: я никогда не увижу всех мест на Земле, но эти ⭐️ на карте — что-то вроде реперных точек моего знания, благодаря которым окружающий мир уже не кажется таким огромным и неизвестным.

Если вы не сохраняете точки, то самое время начать: нажмите вот тут ⭐️, и пусть на вашей карте появится дом «Кит» в Восточных доках Амстердама. В конце апреля нет места лучше для велосипедных прогулок, чем рядом с ним и дальше вдоль пролива Эй на запад.

Жилой дом «Кит», Амстердам. De Architekten Cie, 2000.

Бросайте все на этих выходных: на Netflix вышел третий (технически четвертый) сезон Chef’s Table — лучшего на свете шоу о еде. Одна из шести серий посвящена Владимиру Мухину из White Rabbit (ну и, например, моего любимого «Техникума»).

Вот тут режиссер Дэвид Гелб объясняет, как они снимают шоу. Съемочная группа состоит из десятка человек, работают без сценария. На съемки уходит две недели, у главного героя берут многочасовое интервью, при этом стараются не мешать работе ресторана — иногда на кухне остаются только режиссер, оператор и звукооператор. А уже вся история рождается на монтажном столе.

А вот трейлер.

Идея для стартапа: Foodfox для алкоголя, крафтового пива и коктейлей.

Москва, Преображенское, 1981.

Эмпирическое правило: если вы встретили в Москве какую-то необычную панельку, то скорее всего она относится к серии-конструктору КМС-101 и построена на закате советской эпохи в 1980-е годы. Таковы, например, эпический военный дом цвета хаки напротив метро «Щукино», фиолетовые здания на Марксистской улице от Таганки до «Пролетарской», а также эта партноменклатурная башня на Большой Черкизовской. 27 этажей!

У позднесоветской архитектуры 1980-х годов есть одна неприятная особенность: это зачастую интересные и необычные здания, и в то же время в глобальном смысле все эти постройки — анахронизм. В Гонконге Норман Фостер собрал как конструктор небоскреб банка HSBC и запустил моду на хай-тек, Фрэнк Гери получил Притцера, немецкие феминистки добились того, чтобы Заха Хадид спроектировала в западном Берлине свой первый жилой дом, — в общем, мир убежал вперед, а в СССР только доделывают проекты рубежа 1960-1970-х.

Это не столько вина архитекторов, сколько следствие проблем советской экономики, помноженных на подготовку к Олимпиаде-1980, а затем войну в Афганистане. Забавно, что из нашего времени игры в Москве воспринимаются сугубо положительно; на самом же деле из-за них многие проекты стали чудовищными долгостроями. А, например, Северное Чертаново, создание которого ошибочно считают следствием Олимпиады, еще вдобавок и не доделали.

Нынешнюю моду на советский модернизм часто связывают с общей ностальгией по СССР, да и вообще советский строй как-то проще всего воспринимать через архитектуру. Ирония же ситуации заключается в том, что интересная советская архитектура — наоборот следствие постоянной (и неравной) борьбы архитекторов с советской же бюрократией и стройкомплексом. Да и потом, в самом выражении «советский модернизм» главное слово — «модернизм»: глобальный послевоенный проект, который на определенной части суши лишь пострадал от идеологических и экономических ограничений.

В СССР строили интересные здания, но это вовсе не значит, что СССР был сколько-нибудь хорошей страной. Советский модернизм — классный, Советский Союз — нет.

А вот музыкальный театр в Ростове-на-Дону открыли не в начале 1970-х, а в 1999 году.

Нидерланды в одной картинке.