Миллион раз смотрел великий клип Tame Impala «The Less I Know The Better» и не мог понять, что же меня в нем сводит с ума.

Оказалось — разноцветная плитка на стене спортивного зала: подобный рисунок можно встретить, например, во Дворце Пионеров на Воробьевых горах. Клип снимали в Барселоне; игру с плиткой я еще как минимум видел в стокгольмском метро, да и вообще это распространенный модернистский прием.

И это важно: очень многие вещи, которые воспринимаются как часть сугубо советского быта, на самом деле общемодернистские, лишенные затхлого идеологического налета. В конце концов, старая плитка ёлочкой не должна ассоциироваться с плохой советской столовой, побитой посудой и гнутыми алюминиевыми ложками, а стеклоблоки — с убогими привокзальными туалетами. Одно из достижений Рема Колхаса в «Гараже» как раз в том, что он десоветизировал архитектурный образ 1960-х.

Самая красивая станция метро — вот эта, Вильгельм-Лойшнер-платц в Лейпциге. Швейцарец Макс Дудлер вообще очень хороший минималист (если вы были в Берлине, то точно проезжали на электричке мимо его библиотеки Якоба и Вильгельма Гримм у Фридрихштрассе), а тут он ограничился бетоном и стеклоблоками, за которыми установлены светильники. Проект был придуман еще в 1997 году, но новую линию метро под центром Лейпцига копали так долго, что открытие станции состоялось только в 2013 году. Сейчас постмодернизм, деконструктивизм и даже хай-тек 1990-х кажутся банально outdated, а эта станция — нет, потрясающе вневременная штука.

Восточные доки, Амстердам.

Я с детства очень люблю изучать карты, и каждый день что-то смотрю на Wikimapia. А еще постоянно сохраняю точки в Google Maps: Амстердам, Париж, Копенгаген и другие города у меня утыканы ⭐️.

Я вижу интересное здание на архитектурном сайте и ставлю на карте ⭐️. Я узнаю о классном новом месте с едой и развлечениями и отмечаю его ⭐️. Я нахожу что-то необычное на Wikimapia и сохраняю это ⭐️. Очень многие истории привязаны к географии, и после чтения очередной статьи или просмотра шоу на моей карте появляются ворох новых точек.

Это очень полезная функция Google Maps — одновременно и сборник закладок, и список целей для прогулок и путешествий. Но люблю я ее не поэтому: я никогда не увижу всех мест на Земле, но эти ⭐️ на карте — что-то вроде реперных точек моего знания, благодаря которым окружающий мир уже не кажется таким огромным и неизвестным.

Если вы не сохраняете точки, то самое время начать: нажмите вот тут ⭐️, и пусть на вашей карте появится дом «Кит» в Восточных доках Амстердама. В конце апреля нет места лучше для велосипедных прогулок, чем рядом с ним и дальше вдоль пролива Эй на запад.

Жилой дом «Кит», Амстердам. De Architekten Cie, 2000.

Бросайте все на этих выходных: на Netflix вышел третий (технически четвертый) сезон Chef’s Table — лучшего на свете шоу о еде. Одна из шести серий посвящена Владимиру Мухину из White Rabbit (ну и, например, моего любимого «Техникума»).

Вот тут режиссер Дэвид Гелб объясняет, как они снимают шоу. Съемочная группа состоит из десятка человек, работают без сценария. На съемки уходит две недели, у главного героя берут многочасовое интервью, при этом стараются не мешать работе ресторана — иногда на кухне остаются только режиссер, оператор и звукооператор. А уже вся история рождается на монтажном столе.

А вот трейлер.

Идея для стартапа: Foodfox для алкоголя, крафтового пива и коктейлей.

Москва, Преображенское, 1981.

Эмпирическое правило: если вы встретили в Москве какую-то необычную панельку, то скорее всего она относится к серии-конструктору КМС-101 и построена на закате советской эпохи в 1980-е годы. Таковы, например, эпический военный дом цвета хаки напротив метро «Щукино», фиолетовые здания на Марксистской улице от Таганки до «Пролетарской», а также эта партноменклатурная башня на Большой Черкизовской. 27 этажей!

У позднесоветской архитектуры 1980-х годов есть одна неприятная особенность: это зачастую интересные и необычные здания, и в то же время в глобальном смысле все эти постройки — анахронизм. В Гонконге Норман Фостер собрал как конструктор небоскреб банка HSBC и запустил моду на хай-тек, Фрэнк Гери получил Притцера, немецкие феминистки добились того, чтобы Заха Хадид спроектировала в западном Берлине свой первый жилой дом, — в общем, мир убежал вперед, а в СССР только доделывают проекты рубежа 1960-1970-х.

Это не столько вина архитекторов, сколько следствие проблем советской экономики, помноженных на подготовку к Олимпиаде-1980, а затем войну в Афганистане. Забавно, что из нашего времени игры в Москве воспринимаются сугубо положительно; на самом же деле из-за них многие проекты стали чудовищными долгостроями. А, например, Северное Чертаново, создание которого ошибочно считают следствием Олимпиады, еще вдобавок и не доделали.

Нынешнюю моду на советский модернизм часто связывают с общей ностальгией по СССР, да и вообще советский строй как-то проще всего воспринимать через архитектуру. Ирония же ситуации заключается в том, что интересная советская архитектура — наоборот следствие постоянной (и неравной) борьбы архитекторов с советской же бюрократией и стройкомплексом. Да и потом, в самом выражении «советский модернизм» главное слово — «модернизм»: глобальный послевоенный проект, который на определенной части суши лишь пострадал от идеологических и экономических ограничений.

В СССР строили интересные здания, но это вовсе не значит, что СССР был сколько-нибудь хорошей страной. Советский модернизм — классный, Советский Союз — нет.

А вот музыкальный театр в Ростове-на-Дону открыли не в начале 1970-х, а в 1999 году.

Нидерланды в одной картинке.

Минаевский Esquire фантастически пустой.

В «Фаланстере» продается новая монография «Архитектура Юга России эпохи авангарда» — первая попытка описания и систематизации конструктивизма в Крыму, Ростовской области, Краснодарском крае и Кавказских Минеральных Водах (ростовский архитектор и историк Артур Токарев ловко обходит вопрос территориальной принадлежности Крыма, объясняя во введении, что он пишет об архитектуре конца 1920-х — начала 1930-х годов и поэтому использует границы того времени).

С одной стороны, это просто красивая книжка с кучей картинок малоизвестных проектов времен первых пятилеток (вы знали, что в Таганроге есть круглый жилой дом?). А с другой стороны, она здорово меняет фокус восприятия: такую архитектуру легко ассоциировать, например, с промышленным Уралом, но уже не так очевидно, что она появлялась и на сельскохозяйственном юге, где пришлось строить экспериментальные колхозы, заводы по производству уборочной техники и жилье для рабочих рядом с ними.

К тому же, и это самое важное, конструктивизм разный, неоднородный и совсем не обязательно такой, каким мы привыкли его видеть в Москве и Ленинграде: условный дом Наркомфина — это все же элитарная штука от топ-звезды, а не рядовая застройка. Токарев не разделяет большое и малое и в монографии часто описывает как раз рядовые, не самые выдающиеся, а иногда и в буквальном смысле кустарные проекты. И эта всеядность и внимание к заурядному еще лучше передает противоречивый дух 1920-х с их большими идеями и дефицитом: окей, у нас есть говно и три палки, но сейчас мы построим общество будущего.

Однако от самой книги не стоит ждать чего-то фантастического. В недавнем справочнике «Москва: Архитектура советского модернизма 1955-1991» были собраны десятки известных и классных проектов, а остроумные авторские комментарии Анны Броновицкой и Николая Малинина сливались в единую историю позднесоветской архитектуры. Монография же Токарева — тоже каталог проектов, но в определенном смысле противоположность книги Броновицкой и Малинина: ее цель не в том, чтобы рассказать историю или показать лучшее, а в том, чтобы хоть как-то систематизировать прежде неизвестное. Какие уж тут развлечения.

Fun fact: в начале 2000-х все модные неомодернистские дома Юрия Григоряна и Сергея Скуратова в Бутиковском переулке построил прораб Бэтмен. Владислав Семенович Бетман.