А вот в динамике: коллаборация Жака Грина и How to Dress Well с «Feel Infinite».

Леонид Павлов, 1966.

Хороший тест.

Кириллический текст, лишенный своего прямого значения, превращается в символ, открытый для интерпретации. Для журнала The New Yorker он может означать непростые отношения между Россией и США, для поклонников Рубчинского — свободу и молодость, для клиентов Urban Outfitters — причастность к самой модной из всех модных тенденций. Для одних — критику логомании и устройства современной модной индустрии, для других — неподдельный интерес к России. А для кого-то «Стиль» — это просто «Стиль».

Моя Рита — лучший человек на свете.

Палтога, 1909.

На этой неделе «Секрет фирмы» выпустил рассказ о том, как в течение XX века постепенно опустел прежде богатый Русский Север — то ли из-за коллективизации, войны, урбанизации и распада советской экономики, то ли из-за самой несовместимости традиционного быта с новым временем. Чтобы выжить, северным деревням нужно меняться, но никто ничего не хочет менять; всегда проще уехать в город.

При этом Русский Север пришел в упадок не сегодня и даже не вчера, а еще в 1950-1960-е годы. Интересный пример того, что по-настоящему глобальные катастрофы никто и никогда не замечает, потому что тянутся они очень медленно и долго. Люди просто живут, живут, живут, мир незаметно меняется, пока внезапно не оказывается, что «Юра, мы все потеряли». Бить в набат или еще преждевременно, или уже поздно.

А вот еще пять материалов на мои любимые темы упадка российской провинции, памяти и смерти.

1. В Esquire — монолог Валентины Фоминой, последней жительницы деревни Мягозеро на глухом востоке Ленинградской области (тоже ведь Русский Север), которая каждый день ходит на могилу к сыну. Гениальный текст Полины Еременко о смерти.

2. В «Таких делах» — описание быта Новоржевского района Псковской области, население которого сокращается быстрее всего в России. Со времени Гражданской войны Псковская область усохла в три раза; на границе с Евросоюзом находится огромная демографическая дыра с распадом базовых социальных сервисов государства.

3. В The Village — фиксация упадка «Америки», масштабных торфоразработок в Ленобласти. По плану ГОЭЛРО в начале 1930-х годов под Ленинградом была построена Государственная электростанция №8, работавшая на торфе; топливо добывали в паре десятков километров от станции. Спустя полвека ТЭЦ перевели на газ, и после этого ненужные рабочие поселки быстро умерли. Брошенные карьеры, бараки, узкоколейки — универсальный для России кейс.

4. В «Бумаге» — история деревни Засосье, все мужское население которой в 1930-е годы было раскулачено или отправлено в лагеря. Сейчас потомки жителей пытаются привлечь внимание к Засосью, основав Музей утерянных деревень и поставив в селе памятник, посвященный женам врагов народа.

5. В Furfur — интервью с нижегородским художником Владимиром Чернышевым, который с 2013 года занимается проектом «Заброшенная деревня». Чернышев путешествует по вымершей глубинке и изучает исчезающую деревенскую культуру, рисуя на пустых избах и создавая из старых досок инсталляции.

И еще иллюстрация на тему Русского Севера.

В 1909 году Сергей Михайлович Прокудин-Горский путешествовал по Мариинской водной системе и неподалеку от Онежского озера сфотографировал Палтожский погост с двумя церквями — деревянной Богоявленской 1733 года постройки и каменной Знаменской 1810 года. Это рядовой, даже проходной кадр, но интересно вот что.

В 2009 году обветшавшая Богоявленская церковь обрушилась — попросту сгнил юго-западный угол; Знаменская стоит в руинах. В современной Палтоге живет всего несколько сотен человек, а само поселение (как гласит Википедия) было образовано в 2001 году в результате объединения деревень Акулово, Аристово, Васюково, Казаково, Коробейниково, Кузнецово, Палтогский Перевоз, Рухтиново, Семёново, Сухарево, Тронино, Угольщина, Чебаково и Яшково. Нетрудно предположить, что раньше это были крупные деревни, остатки которых собрали вместе для удобства управления.

Церковь Покрова Пресвятой Богородицы в деревне Анхимово под Вытегрой сгорела в 1963 году. На момент съемки в 1909 году деревянный храм стоял уже 200 лет.

С российской общественной моралью происходит примерно то же самое, что с российскими городами и привычками их жителей. Под разговоры о том, что западный образ жизни совершенно чужд русскому человеку, русские города становятся более европейскими, чем когда-либо после революции 1917 года.

Вышли из моды бессчетные суши, «Флоренции» и «Манхэттены», их заменяют «Воронеж» или «Краснодар», но внутри их гораздо более узнаваемая глобальная среда, европейское отношение к еде, идея местного продукта: не только у человека, но и у котлеты должна быть малая родина. Изгнание машин с тротуаров и чистый вокзальный туалет делают страну более европейской, чем тысячи деклараций о намерениях (разумеется, остального этим не заменишь). Под разговоры о новой холодной войне происходит настоящее вторжение Запада в Россию. В том, что пытаются делать с российскими улицами, вывесками, поездами, парковками, аэропортами и банками, нет ничего, что не являлось бы переносом достижений западной повседневности на российскую почву. И перенос принимается.

Певица в коляске на конкурсе «Евровидение» — совершенно из той же серии. Как всякое копирование, опережающее запросы и выходящее за повседневные нужды обывателя, оно кажется излишеством. Ненужными казались велодорожки, каршеринг, аэроэкспресс первый год ходил пустым, опытные водители презирали навигаторы. Постановка вопроса о меньшинствах всегда кажется несколько искусственной и преждевременной (вон сколько у нас здоровых бедных), а общество для нее — несозревшим. Но искусственно поставленный вопрос вызывает естественный отклик. Вопрос может казаться надуманным, но ответ всегда так или иначе настоящий.

Когда страна присоединяется к ЕС, Евросоюз открывает главы для переговоров. Это разные вопросы — юридические, политические, хозяйственные, которые в Европе решены так, а в стране-кандидате иначе или никак. Россия в последние годы — хоть это годы антизападной мобилизации (а последние полгода еще и антироссийской мобилизации на Западе) — открыла множество папок с европейским моральным содержимым и где-то пришла к сходным с Европой выводам, а где-то приблизилась к ним самим фактом их открытия.

В прошлом году на «Карнеги» вышел хороший текст Андрея Архангельского о том, что после распада СССР развалилась и советская система взглядов и ценностей, но на ее месте так и не появилась новая российская этика. И вот Александр Баунов там же продолжает: пустота заполняется, причем куда сильнее, чем в свободные 1990-е; любое начало разговора по прежде закрытому вопросу лишь расширяет пространство борьбы и де-факто приводит не столько к отрицанию западных ценностей, как можно было бы подумать по официальной риторике, сколько к их копированию.

Даже там, где общественное мнение поворачивается своей архаической стороной, начало дискуссии сплошь и рядом работает на расшатывание архаики. Традиционный мир строится на множестве табу: есть вещи, о которых не говорят, — они слишком ясные и слишком стыдные. Члены примитивного сообщества, уверенные, что все думают, как они, потому что иначе просто немыслимо, выясняют шокирующую правду: рядом с ними живут люди, которые думают иначе и этого не стесняются. Не какие-то отщепенцы, а вот прямо такие же, а то еще и получше устроились.

Ясно же, что, если оделась волнительно и пошла пить с парнями, так сама и виновата, а оказывается, неясно. Были уверены, что со своим полом — позор хуже некуда и все так считают, а оказывается, не все. ВИЧ-инфицированные, выясняется, тоже не только сами виноваты, не все они геи и наркоманы. Парламент разрешил поколачивать детей в воспитательных целях, но как только бизнесмен на джипе пытается заняться воспитанием на улице, лично глава СК Бастрыкин требует довести дело до уголовного наказания.

Открытие конверта с этическим вопросом даже с целью получить отрицательный ответ в ситуации рациональной, экономной в средствах тирании автоматически становится началом переговоров по прежде закрытому вопросу. Ограничение прав в архаическом обществе иногда оборачивается также ограничением бесправия. Мы-то думали, что этих можно убивать, если плохо спрятались, а оказывается, им только нельзя агитировать среди несовершеннолетних. Несмотря на отдельные дикие эксцессы, разговор ведется на более корректном языке, чем в свободное перестроечное время или в девяностые. А крайности чаще, чем ждешь, дезавуируются или наказываются.

Свэг: http://fyodortelkov.ru

Вторая часть фотоархива Мартина Манхофа, помощника военного атташе в американском посольстве в Москве в 1952-1954 годах.

Пирожки — лучший стритфуд.

Вот и Антоха МС так думает.

Три архитектурные ссылки за неделю: @strelkamagazine рассказывает об истории Шуховской башни, которой исполнилось 95 лет. На @carnegieru — колонка Григория Ревзина о программе реновации хрущевок. А екатеринбургский The Village документирует быт конструктивистского «Городка чекистов».