Odors and the Sense of Smell (1947, AirKem. Inc.) — самый полный на момент составления библиографический указатель по «запаховой» литературе.

Том был издан по результатам библиографического исследования, проведенного с 1942 по 1947 год под руководством Гая Паскаля, основателя компании AirKem. Паскаль — химик и изобретатель, придумавший, в числе прочего, освежитель воздуха AirWick, целый ряд пищевых ароматизаторов, промышленных дезинфекторов и репеллентов, пару настольных игр и переносной туалет. Однако вернемся к Odors and the Sense of Smell.

Хронология: с 320 года до н.э. по 1947 год н.э.

Языки: английский, немецкий, французский.

Типы источников: научные публикации и натурфилософские трактаты, газетные заметки и средневековые манускрипты, производственные инструкции и правительственные рекомендации, этнографические заметки и гимназические учебники, и даже перечни патентов.

Темы: анатомия и физиология обоняния у людей и животных, патологии и нарушения обоняния, телесные запахи здоровых и больных людей и животных, химия запахов, классификация запахов, распознавание и измерение запахов, запахи пищи и напитков, производственные запахи, парфюмерия, контроль над запахами, а также теории восприятия запахов.

Короче говоря, это бесценный указатель источников in all things odorous и ничего лучше в эти времена я вам не принесу.

К вопросу о чувственных аппаратах государства. Surveillance state в немецком называется Schnüffelstaat — «вынюхивающее» государство.

Сегодня Всемирный день информирования об аутизме, а потому опять немного поговорим об обонянии. Значительная часть людей с расстройствами аутического спектра (РАС) испытывают трудности при восприятии сенсорной информации. Воздействие повседневных звуков, изображений, а также запахов может вызывать у людей с РАС сильный стресс, повышенную тревожность, истощение и даже боли. Это явление называется нарушением сенсорной интеграции.

Что касается запахов, люди с РАС могут проявлять как гипо-, так и гиперчувствительность. В первом случае человек не воспринимает запахи вообще или отмечает лишь наиболее резкие из них; во втором случае даже бытовые — «незаметные» — запахи воспринимаются человеком как избыточные и резкие. Недавние клинические испытания показали, что люди с РАС (прежде всего, дети) практически не различают «приятные» и «неприятные» запахи.

Если вы хотите разобраться в клинической картине, советую начать с обзорной статьи Olfaction in Autism Spectrum Disorders (Child Neuropsychology, 2015), а также статей A Mechanistic Link between Olfaction and Autism Spectrum Disorders (Current Biology, 2015) и Olfactory Processing in Adults with Autism Spectrum Disorders (Molecular Autism, 2016).

Однако чтобы проявить внимание к людям, ни в чем специальном разбираться не нужно. Узнайте, есть ли у человека с РАС особенности восприятия запахов и уточните, каковы они, а после по возможности скорректируйте свои привычки в соответствии с этими особенностями (откажитесь от парфюмерии, бытовых отдушек или ароматной пищи, не делайте замечаний по поводу окружающих или телесных запахов, которые могут показаться вам неприятными и т.д.).

Даже если вы прочитаете все статьи выше, всегда уточняйте, как вести себя с конкретным человеком.

Написала для НОЖа про историю идеи назально-генитальной связи у медиков, эволюционных биологов и антропологов. Отчасти этот текст пунктирно намечает генеалогию «мифа о феромонах», отчасти показывает, как ассоциативные связи кочуют между дисциплинами. По ссылкам в тексте можно найти отличные источники.

https://knife.media/nasal-genital/

Посмотрите, какую уникальную съемку я нашла. Два солдата Армии США во время Вьетнамской войны, вооруженные «сниффером» XM-2 (также известен как E63).

Прежде, чем сражаться с вьетконговцами, их нужно было найти, и именно эту задачу решали «снифферы» — устройства обнаружения людей по аммиачному запаху пота. Разработчики из General Electrics соорудили для американских солдат переносные устройства, определяющие присутствие аммиака в воздухе. Воздух подавался внутрь установки через шланг, закрепленный на корпусе винтовки М16, и если аммиак обнаруживался, то солдат слышал характерный звук. Однако, как быстро выяснилось, потели не только вьетконговцы — устройства часто выдавали ложный сигнал, реагируя на запах носителя. Из употребления XM-2 быстро вывели.

Наконец мои тексты стали выходить в рубрике «Криминал». Подробно рассказала о том, как государство отрастило длинный нос, механизировало его и начало использовать для разгона демонстраций, преследования активистов, военного сдерживания и биометрической идентификации граждан. В ссылках отчеты службистов, армейские исследования и прочие грантовые заявки.

https://knife.media/state-nose/

24 апреля лос-анджелесский Institute of Art and Olfaction определил финалистов премии Sadakichi Award. Строго говоря, это единственная специальная премия, присуждаемая в области ольфакторного искусства (о котором я уже подробно писала). Ознакомиться с работами можно здесь, а рассказать я хочу о другом.

Почему-то в описании премии ничего не сказано о выборе названия — Sadakichi, — и некоторые даже решают, что это название компании-спонсора. Никак нет. Премия носит имя одного из первых перформеров, задействовавших запах как художественный медиум, — Карла Садакити Гартманна, о котором и пойдет речь.

Гартманн — исключительный модерный персонаж. Он родился в 1867 году в Нагасаки в семье японки и немецкого торговца. Японское детство длилось недолго, и в школу Карл пошел уже в Гамбурге, куда был отправлен под опеку влиятельных родственников. Увлекался историей искусства и древними языками, но был вынужден поступить в Военно-морскую академию в Киле. Среди военщины не выдержал и семестра, собрал вещи и сбежал в Париж, а после — в Америку.

Жил между Филадельфией и Нью-Йорком, где в 1884 году сблизился со стареющим Уолтом Уитменом. Начал писать литературные заметки и получил работу в популярном журнале McClure’s. Вскорости опять оказался в Париже, но уже в качестве корреспондента. Подружился с Малларме, под влиянием которого написал свои первые символистские пьесы. За произведение «Христос», перегруженное оргиями, был арестован французскими властями. Выйдя из-под стражи, опубликовал серию поэтических работ, которые представил на посиделках в доме Гертруды Стайн. С начала 1900-х активно писал заметки и статьи по истории американской и японской литературы, был одним из первых теоретиков фотографии, а еще писал англоязычные хайку.

По возвращении в Нью-Йорк Гартманн сблизился c анархистами — завязал переписку с Кропоткиным, подружился с Гольдман и Беркманом. В 1910-х был одним из видных деятелей Ferrer Center and Colony — старейшей анархистской школы в Америке, где выступал с декламациями и постановками, а еще учил «языку тела», устраивал «психоделические световые шоу» и давал «парфюмерные концерты».

Гартманн изобрел установку, распылявшую цветочные запахи в заданное время. Первое представление с использованием его «инструмента запаховой симфонии» прошло в Miner’s Theatre в Нью-Йорке в 1902 году. В ходе перфоманса A Trip to Japan in Sixteen Minutes Гартманн танцевал и пел, в то время как установка распыляла запахи. Однако должного эффекта в прокуренном помещении они не произвели: публика жаловалась на тошноту, возмущалась и покидала зал, из-за чего Гартманн прервал выступление на середине. В прессе об этом написали как о «полнейшем недоразумении» и «худшей постановке в истории». В 2014 году ее реконструировали.

Именно из-за «танцев под запахи», которыми Карл Садакити Гартманн развлекал манхэттенскую богему начала XX века, премия называется Sadakichi Award. И вы только посмотрите на эти танцы.

Хотела бы уточнить. Почти все ссылки в моих текстах даны на книги и статьи, опубликованные в академических издательствах разной степени закрытости. Очевидно, меня читают не только университетские историки с супердоступом, а потому прежде, чем сослаться, я проверяю каждую из ссылок на предмет простой (пиратской) доступности.

Если я дала ссылку, значит источник:
1. доступен для скачивания на LibGen (проверяйте актуальные зеркала);
2. доступен для скачивания на archive.org (книги, статьи и прочие публикации до Второй мировой);
3. доступен в полном превью на hathitrust.org (книги и статьи любого времени на удачу);
4. доступен для скачивания через SciHub (проверяйте актуальные зеркала);
5. доступен либо отправляется автором по запросу через researchgate.net или academia.edu (современные статьи, главы книг, доклады, исследовательские отчеты).

Если по какой-то причине вам не удалось раздобыть источник, на который я ссылалась, вы можете мне написать и я с удовольствием его пришлю.

Зачастую запахи возникают как побочный продукт некоторой деятельности, например, готовки или стирки. Иногда эта связь может стать проблематичной, если деятельность пытаются скрыть, а источаемые запахи начинают привлекать к ней нежелательное внимание. Комендант Освенцима Рудольф Хесс в автобиографических записках упоминает о том, сколько беспокойства доставляли запахи руководству лагеря: «Уже во время первых проб сжигания трупов под открытым небом оказалось, что делать это постоянно будет невозможно. Когда была плохая погода и дул ветер, запах от горевших трупов распространялся на многие километры вокруг, что привело к тому, что население, жившее вокруг лагеря, стало говорить о сжигании евреев, несмотря на все усилия партийной и административной контрпропаганды».

С точки зрения руководства, запахи были непредвиденной стороной работы лагерей смерти, своеобразным «изъяном» планирования. Комендатуре приходилось изобретать способы «управления запахами», которые в большинстве случаев оказывались безуспешными. Подробные воспоминания об этом «управлении» можно найти в отчете унтершарфюрера СС Пери Броада, написанном летом 1945 года. Ниже выдержки по изданию Hefte von Auschwitz. Krakau: Muzeum w Oswiecimiu, 1966.

i. Старый крематорий в Освенциме находится в 100 м. от лагеря; сначала в этом здании думали сделать небольшой овощной склад <…> Тот, кто не был в курсе дела, не мог бы догадаться, что этот прямоугольный, живописно заросший пригорок, — крематорий <…> Однако все было иначе, когда начинал дуть ветер и голубой дым, выходящий чаще всего небольшими голубыми облачками, начинал стелиться по земле. Характерный острый запах сгоревший волос и мяса можно было почувствовать на расстоянии многих километров. Когда в печах сжигали одновременно 4–6 трупов и черные клубы дыма вырывались из трубы, или когда ночью поднимался из нее высокий бушующий столб огня, — тогда каждому становилось ясно, что представляет собой этот пригорок.

ii. Пришло время, когда все немецкие газеты начали кричать о Катыни. Это навело лагерное начальство на приятные размышления о могилах военнопленных. И в то же самое время рыбные хозяйства недалеко от Бжезинки, например, в Харменжах, стали жаловаться на то, что в больших прудах погибает рыба. Специалисты определили, что причиной этого было заражение грунтовых вод трупный ядом. Но это было еще не все. Когда летнее солнце стало сильнее пригревать землю Бжезинки, трупы, которые не разлагались, а гнили, начали шевелиться, и на потрескавшейся поверхности земли булькала черно-красная жидкость, распространявшая неописуемый запах. Нужно было как можно скорее что-то с этим сделать.

Гауптшарфюрер СС Франц Геллер, арестованный в 1945 году в Бельзене, получил приказ втайне выкопать трупы и сжечь <…> В течение нескольких недель в районе, окружавшем лагерь, не таком уж болотистом и даже живописном, можно было увидеть огромные беловатые тучи дыма. Хотя никто без специального пропуска не мог приблизиться к этому месту, запах и белые тучи над Бжезинкой подтверждали распространявшиеся слухи. Ночью ветер прижимал этот несносный дым к земле; никакой патруль не выдерживал с наветренной стороны.

Этим обстоятельством воспользовалось двое узников, которые понимали, что они ничего не теряют, а могут и выиграть. Их отсутствие заметили только через два часа, когда пересчитывали команду <…> Другой раз убежали с территории, где сжигали трупы, еще двое узников. Они воспользовались тем, что в результате страшной жары и одурманивающего запаха часовые совсем осовели. Узники бежали в разных направлениях, а снайпер СС Штрук до того оглупел, что не знал в кого стрелять.

iii. Гиммлер был недоволен освенцимскими методами уничтожения <…> огромные костры распространяли на многие километры такой запах, что невозможно было дышать. Несмотря на жестокие наказания болтливых часовых, невозможно было предотвратить того, что сладковатый запах и блеск огней ночью разносили вести о происходившем в лагере по близлежащим околицам.

Женщины столь впечатлительны, что с легкостью перенимают запахи своего окружения! Если она была у молочника, то еще полдня молоком будут пахнуть ее руки, ее волосы, все ее естество. Если она ходила на рынок, то будет пахнуть как тарелка с супом — всякими овощами. В саду она пахнет сиренью или липами, или садом вообще. На горной лужайке — пастбищем или молодой порослью. Это тяжелая участь, ведь она пахнет и последним прохвостом, с которым ложилась, последним ублюдком и его гадкими испарениями, смердит его пороком! Она никогда не пахнет поэтами, потому что поэты держатся на почтительном расстоянии, — быть может, в силу художественного эгоизма! Как правило, женщины пахнут выскочками, которые всегда трутся неподалеку. В таком случае им проще простого перенять запах. Несомненно, благородным женщинам следует всегда оставаться на природе или в священном уединении своих комнат. Ведь вонь повсюду!

[Фрагмент эскиза Петера Альтенберга Über Gerüche из сборника Fechsung 1915 года, перевод с немецкого — мой.]

Добрый день. Про роль обоняния и запахов в установлении и воспроизводстве расового неравенства можно для начала прочитать:

1. Книгу Марка Смита How Race is Made: Slavery, Segregation and the Senses (2006);

2. Диссертацию его аспиранта Эндрю Кеттлера Odor and Power in the Americas: Olfactory Consciousness from Columbus to Emancipation (2017) и переработку диссертации в книге The Smell of Slavery: Olfactory Racism and the Atlantic World (2020);

3. Обзорную главу Odorous Others: Race and Smell в книге Джонатана Райнарца Past Scents. Historical Perspectives on Smell (2014).

Система различий на американском Юге в начале эпохи сегрегации основывалась на представлении об «очевидности» расы, то есть предполагала, что визуально отличить «белых» от «цветных» не составляет большого труда. Однако к концу XIX века разрыв между «очевидной» и «истинной» расовой принадлежностью неумолимо увеличивался.

В 1889 году местная газета Нэшвилла (Теннесси) подняла на смех южанина, познакомившегося в поезде с девушкой, которая казалась ему «белой». Пара прекрасно ладила, пока на конечной станции не выяснилось, что среди предков девушки были «черные», а потому считаться «белой» она никак не может.

Этот казус мог произойти по двум причинам сразу. Во-первых, из-за смешанных браков и учащения расовых переходов стало трудно «на глаз» различать «белых» людей «белого» происхождения и «белых» людей «черного» происхождения, ведь выглядели они совершенно одинаково. Во-вторых, из-за роста мобильности в тот же период люди постоянно сталкивались с незнакомцами, родословная которых была им неизвестна. Постепенно визуальное определение расовой принадлежности перестало быть надежным инструментом в руках сегрегациониста, а потому возникла необходимость в разработке не-визуальных категорий различия.

В 1890 году штат Луизиана принял закон «о вагонах Джима Кроу», обязывавший железнодорожные компании перевозить белых и цветных пассажиров в отдельных частях поезда. В 1892 году Гомер Плесси купил билеты на поезд и сел на свободное место в вагоне «для белых». К нему подошел кондуктор и попросил пересесть в вагон «для цветных». Плесси отказался, после чего был ссажен с поезда и отправлен в тюрьму. С самого начала эта история была подстроена группой юристов из Нового Орлеана, которые пытались собрать «прецедент» и доказать неконституционность луизианского закона. Судебная тяжба вошла в историю как дело «Плесси против Фергюсона».

Заключительное слушание в Верховном суде США состоялось в 1896 году. Линия защиты основывалась на двух аргументах. Согласно первому, закон «о вагонах Джима Кроу» противоречил 14-й поправке Конституции США, наделяющей всех граждан равными правами независимо от расовой принадлежности. Согласно второму, расовая принадлежность человека не может быть однозначно определена «на глаз», а потому закон, обязывающий кондуктора всякий раз производить такую операцию, противоречит здравому смыслу.

И действительно, «на глаз» определить расу подсудимого было затруднительно. Согласно документам, Плесси был «октороном» — то есть на 7/8 «белым» и на 1/8 «черным», а вот на вид «не отличался от любого белого южанина». Тем не менее, оба аргумента защиты были отвергнуты. Большинством голосов суд постановил, что противоречия 14-й поправке в законе не обнаружено, а определить расовую принадлежность пассажира кондуктор может не только «на глаз», но и «на вдох».

Косвенным образом судьи ссылались на старый миф о «расовом запахе», согласно которому «черные» обладают крайне неприятным телесным запахом, не зависящим от доли «черной» крови или условий жизни человека. Интересно, что если в XVII веке к этому утверждению добавляли также тезис о крайне остром «животном» обонянии афро-американцев, то в XIX веке утверждали прямо противоположное — по-настоящему тонким нюхом наделены именно «белые». Нос оказывался куда более надежным инструментом определения расовой принадлежности, чем глаз: особый запах «черных» всегда их выдает, а особый нюх «белых» всегда его распознает.

Вне сомнения, никаких запаховых различий между расами не существует. Однако южане, стремясь сохранить сложившийся (классовый) порядок, не только придумывали не-визуальные модели расовых различий, но и перестраивали чувственное восприятие в соответствии с ними. Пассажиры «белых» вагонов в самом деле что-то обоняли, а пассажиры «вагонов Джима Кроу» в самом деле как-то пахли, но не столь важно, какими были эти запахи «в самом деле». Важно лишь, что поборники сегрегации со временем выработали бинарную систему сенсорных различий, в которой все «дурное» пахло «черным». Это и есть ольфакторная дискриминация.

Колесо вкусо-запахов грудного молока (составила Каро Вербик).

Запахи располагаются в пространстве, а потому их можно разделить в соответствии с высотой — высотой, на которую нужно задрать нос, чтобы смочь эти запахи обонять. Ради низких запахов придется нагнуться, срединные запахи можно обонять сидя или стоя, а вот за высокими запахами взбираются по лестницам.

Нижняя граница запахов естественным образом отмечена не землей, а водой — в воде мы не обоняем. Поскольку воздух, переносящий низкие запахи, обычно малоподвижен, влажен и смешан с пылью, низкие запахи оказываются довольно плотными. Нос человека, ползущего по лесу или рыночной площади, будет втягивать воздух медленно, однако устанет быстро. К низким отнесем запахи местности — это почвенные (земельные, грибные и травяные) и инфраструктурные (сливные, сточные и прочие вытесненные) запахи. Катосмия — практика обоняния низких запахов в согнутом или лежачем положении.

Культура и история толкуют прежде всего о срединных запахах — созданных человеком для человека, об этих «запахах сидя». Срединные запахи устроены таким образом, чтобы в зависимости от ситуации человек мог решить, замечать или не замечать их, сохраняя при этом размеренное носовое дыхание. Выделим два типа срединных запахов: запахи жилища (пищевые, гигиенические и запахи расходных материалов) и запахи тела, которые бывают умышленными (гигиенические и декоративные) и неумышленными (физиологические). Антропосмия — практика обоняния срединных запахов, зачастую машинальная.

Чем выше запах, тем разреженнее и подвижнее он становится — дыхание обоняющего учащается, а нос пересыхает. Чтобы обонять высокие запахи нужно куда-то залезть и вытянуть шею. Высокие запахи наименее исследованы: переносящий их воздух бьет по носу с такой силой, что определить верхнюю границу запахов нам представляется практически невозможным. Более того, поскольку высокие запахи доносятся издалека, мы никогда с точностью не знаем их происхождения; высокие запахи о чем-то возвещают. Можем отнести к высоким запахам следующие: запахи естественной истории (цветения, усыхания, разложения), запахи неестественной истории (событий, городов и народов), запахи противоестественной истории (воображаемые, фантомные, сновидческие). Акросмия — практика обоняния высоких запахов, требующая хотя бы табуретки.

Романи Рейган, докторантка Лондонского университета, опубликовала крайне интересную заметку о связи «платьев в цветочек» с развитием ботанического знания. Поскольку «цветочки» традиционно считались «несерьезным» делом, а исследование растений долгое время занимало промежуточное положение между наукой и досугом, любительская ботаника в Англии XVIII века гендерно маркировалась как «женское» занятие. Благодаря этому женщины, формально лишенные доступа не только к производству, но и к потреблению научного знания, могли заниматься исследовательской работой, не рискуя встретить всеобщее осуждение.

Поодиночке или сообща, лондонские леди выращивали и коллекционировали растения, называли их, описывали, систематизировали и, наконец, зарисовывали. В ботанической иллюстрации они добились больших успехов. К середине века это «любительское» занятие достигло таких масштабов, что появились первые авторки научных книг по ботанике. Яркий пример такой литературы — книга Элизабет Блэквелл A Curious Herbal (1737), в которой помимо традиционных медицинских и косметических рецептов содержались полтысячи акварельных иллюстраций растений, дополненных описанием их строения и свойств, названиями на нескольких языках и положением в таксономии Линнея (следует заметить, что Systema naturæ была опубликована всего несколькими годами раньше).

Британская мода на ботанический реализм получила неожиданное развитие в дизайне тканей эпохи рококо. Пока француженки украшали платья стилизованными цветами вымышленных оттенков, Анна Мария Гартуэйт в Лондоне начала расписывать шелк натуралистичными изображениями. В дизайнах Гартуэйт цветы изображены с корневищами и семенами, сохранены их пропорции и соответствие цвета; по сути Гартуэйт украшала ткани ботаническими иллюстрациями, столь популярными среди ее клиенток. Так «платья в цветочек», — но не простой цветочек, а гиперреалистичный, — стали артефактом женской исследовательской эмансипации георгианской эпохи.

Все изменилось с приходом викторианства, когда мужи науки, прежде относившиеся к «цветочкам» по меньшей мере снисходительно, наконец разглядели научный потенциал ботаники. В 1850-х годах развернулась кампания по «очищению» ботаники от «любителей и женщин». Джон Линдли, первый профессор ботаники Университетского колледжа Лондона, в своей инаугурационной речи заявлял, что собирается «искупить позор, обрушившийся на одно из наиболее достойных направлений естественной истории … [поскольку] в последние годы в этой стране обычным делом стало принижение [ботанической] науки, которую считают скорее развлечением для женщин, нежели серьезным занятием для мужского ума». В конце концов, Линдли даже отказался от системы Линнея, объявив последнюю «дамской забавой».

В связи с заметкой Рейган мне вспоминается другой сюжет из истории ботаники, касающийся запахов. В 1770-е годы натуралисты, исследовавшие разнообразие флоры американского фронтира, часто обращались к запахам исследуемых растений, полагаясь на обоняние не только в их поиске и описании, но и в классификации. Ботаническое знание Нового света во многом опиралось на сенсорную матрицу коренных народов: пеннсильванский ботаник Уильям Бертрам, например, пытался переработать ольфакторые навыки местных племен таким образом, чтобы превратить их в инструмент научного познания. «Сенсорная открытость» ботаников Нового света возмущала поборников новой систематики Старого света — их работы отказывались издавать, их лишали мест в профессиональных сообществах, а «работа носом» неизменно порицалась как слишком чувственная, то есть дикарская и феминная одновременно, — единственным органом познания настоящего ученого мужа мог быть только глаз.

Связь патриархата и окулоцентризма, хотя она и не получила пока должного изучения, очевидна для многих историков науки, и два приведенных выше сюжета лишь напоминают о ней. Меня, однако, интересует здесь не столько критическая, сколько утопическая сторона дела: какие иерархические отношения предполагал бы ольфактоцентризм и каким было бы ольфактоцентричное познание? Иными словами, каковы логики и политики обоняния? Пока вопрос.

У Ларри Шинера (The Invention of Art, 2001) в этом году вышла книга Art Scents: Exploring the Aesthetics of Smell and the Olfactory Arts, завершающая его многолетнее исследование эстетических и этических аспектов ольфакторного искусства. Вопреки подзаголовку, Шинер не ограничился одним только искусством и довольно полно представил в книге большинство современных дискуссий об all this odorous. Вводной книгой в исследования запахов в 1990-е служила Aroma Констанс Классен; в середине 2010-х ей на смену пришла Past Scents Джонатана Райнарца; теперь, думаю, можно смело рекомендовать Шинера и понемногу забывать о двух предыдущих. И да, мне сегодня удалось, наконец, слить электрическую версию, а потому если нужно — пишите, с радостью поделюсь.