С Праздником Весны и Труда, товарищи! Один из моих любимых праздников, кстати - говорю это как опытный прокрастинатор.

Рассуждение на отвлеченную тему

На днях я почитал поподробнее о бурной жизни Эрвина Шрёдингера, великого физика (погуглите, кому интересно). Он один из целой плеяды первооткрывателей начала 20 века, тогда все были великими физиками (как в анекдоте про национальность апостолов и Христа). И вспомнились мне слова Пушкина из письма Вяземскому:

«Зачем жалеешь ты от потери записок Байрона? Черт с ними, слава богу, что они потеряны! Он исповедался в своих стихах, невольно увлеченный восторгом поэзии. Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением. Толпа жадно читает исповеди, записки, потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабости могущего. При обнаружении всякой мерзости она в восхищении: “Он мал, как мы! Он мерзок, как мы!” — Врете, подлецы! Он мерзок, но не так, как вы — иначе!»

Но потом я наткнулся и вот на эти слова Пушкина, уже из черновиков (о которых Ахматова замечала, что его черновики, может быть единственные в своем роде, безупречны):

«Одна из причин жадности, с которой читаем записки великих людей, – наше самолюбие: мы рады, ежели сходствуем с замечательным человеком чем бы то ни было, мнениями, чувствами, привычками – даже слабостями и пороками. Вероятно, больше сходства нашли бы мы с мнениями, привычками и слабостями людей вовсе ничтожных, если б они оставляли нам свои признания».

Пушкин, конечно, гений; и Байрон гений. И Шрёдингер гений. Ну да — «и я тоже себя плохо чувствую».

Первомай все-таки - запилю-ка я на кураже еще и афоризм:

Сотканный из противоречий человек обретает целостность.

Пост строго 🔞!

Свой modus vivendi я формулирую так: живу один, как перс. Это значит — сибаритствую по мере сил и фантазии. И вот вчера моей фантазии хватило на то, чтобы открыть, наконец, подаренное мне домашнее вино.

Это вино непростое: его сделала Татьяна Апраксина, удивительный человек и гениальный художник, живущая в Калифорнии и, меньшее количество времени, в Петербурге. В далеком 2010 году я приезжал к ней в Арройо-Секо — потрясающее живописную гористую местность между Сан-Франциско и LA. На всем пути туда тянулись восхитительные, громадные виноградники на фоне невысоких бурых гор, по ту сторону которых распластался воспетый битниками Биг Сур, одно из красивейших мест на свете. Так вот, Татьяна сама сделала это вино и подарила его мне по случаю моего ακμή («земную жизнь пройдя до половины» и т.д.). И только вчера я добрался до него.

🍷Кажется, оно из изабеллы и сдается мне, что оно полусладкое. Оно называется так же, как и дом, в котором созрел виноград, и где вино было сделано и хранилось: House of Rock. По ощущениям при глотке очень похоже на дистиллят, но по вкусу — терпкое, насыщенное вино. Самое необычное в нем то, какие ассоциации оно рождает: мне кажется, это похоже на переносной ящик художника со смесями красок и растворителей; а с другой стороны, навевает теплое чувство уютного погреба в старинном каменном доме. Говорят, что память на запахи у человека самая стойкая, и мне почему-то кажется, что этот запах — тот самый, который много лун назад я впервые почувствовал у нее в гостях, в Арройо-Секо.

Под вино были салат и сыр. И пластинка Леонарда Коэна. Я вспомнил, как темными и холодными (дело было в августе) калифорнийскими ночами мы с Татьяной и Джеймсом пили домашнее красное Carlo Rossi, слушали Дэвида Боуи и читали стихи. Fugit irreparabile tempus — время летит безвозвратно, но если якорь памяти брошен в надежном месте, течения времени не так страшны.

👀А кто, на мой взгляд, лучше всех перепел Avalanche Коэна, я расскажу как-нибудь потом.

Тот самый панский сибаризм

Послесловие к лекции о Толстом

Всегда приятно, когда после лекции остается плодотворная недосказанность. Она возникает из вопросов, которые задают слушатели (храни их Господь!), и из мыслей, ответов, сомнений, оставшихся по разным причинам невысказанными. На университетских лекциях в аудитории такое происходит нечасто — хотя тоже бывает. Французы (кажется, это придумал Дидро) в таком случае говорят: l'esprit d'escalier. Но раз такие размышления после лекции остаются, значит на самом деле произошло какое-то событие, а не ради них ли мы и живем?

Так вот, мне очень понравился образ, который родился вчера при обсуждении: зеленая палочка Толстого как его мировое древо. В самом деле, для ЛН весь мир вращался вокруг поиска этой палочки, как вокруг мировой оси. Более того, axis mundi как раз и соединяет миры: горний, дольний и подземный, — а раз так, то и возникает вполне религиозное сознание близости к центру мира, в котором собираются, связываются воедино уровни и смыслы.

Я думаю, что великий нравственный подвиг Толстого-мыслителя - в настойчивом приглашении нас, его собеседников, увлечься игрой в «муравейных братьев» и включиться в поиски зеленой палочки. Это значит, что зеленую палочку нужно отыскать в самом себе каждому человеку, то есть заняться великим общим делом и представить все человечество как событие грандиозного диалога. И возникает вопрос: а есть ли такая палочка во мне, например? Как эту внутреннюю ось отыскать?

Отвечая на него вчера, я сказал, что могу назвать свою зеленую палочку только отрицательно — то есть как какую-то недостаточность, ущербность. Но может ли негативное представление стать основанием для чего-то позитивного, собирания вокруг себя мира, например? Арзамасский ужас Толстого, мне кажется, тоже был таким негативным переживанием — именно оно заставило ЛН продолжить поиски рецепта счастья для всех людей. А что если такая зеленая палочка и вовсе не может быть сформулирована положительно? Что если осознанная недостаточность каждого из нас и есть та самая яма (тоже, кстати, mundus), из которой только мировое древо (arbor mundi) и прорастает? Ведь сам мир собирается воедино только тогда, когда мы становимся в стороне от него, видим его о(т)страненно.

Чтобы обладать миром, необходимо не принадлежать ему. Это позиция бога; но ведь и Царство Божие внутри нас, не так ли?

Кстати, может быть, кому-то будет интересно увидеть основные тезисы вчерашней лекции вот в этой моей статье

Кстати, с Днем рождения!

О топовом коте

Наверное, кто-то из вас помнит, что в одном из первых своих постов я упоминал топового кота. С тех пор мне поступило много вопросов (на самом деле, нет, но я кокетничаю, что мне свойственно): а что за кот? Настало время предъявить его миру.

Это прелестное, на первый взгляд, существо зовут Мордред — он же Мордик, он же Мордо. В ближайшую неделю мы с ним будем коротать время и вторые майские праздники. Когда-то его отдали на поруки мои студенты: товарищ Мордо просто пришел к ним в комнату и заявил о своих правах на лучшую жизнь. Я с ним познакомился, когда ему было 4 месяца — с тех пор он поднабрал и приосанился: теперь ему почти 5 лет, он метр в длину (от носа до кончика хвоста) и почти 6 кг живого веса (он не толстый, он пушистый). Я за последний год скинул порядка 15 кг — но тоже держусь!

Это великолепный экземпляр с лоснящейся шерстью и исключительно надменным видом. Дяденька представляет собой помесь сибирского кота и, видимо, мейн-куна: сдается мне, что его бабушка согрешила с водолазом. Тем не менее, он всегда чувствует себя правым и никогда не упустит своего. Мордик очень социален, но трус застенчив и тиранит только тех, к кому испытывает привязанность или с кем знаком (да, мы с ним настолько похожи). А еще - он дьявольски хитер и сообразителен, правда, себе на уме.

Приехав ко мне сегодня утром, это чучело разбросало кругом шерсть, поскидывало вещи и теперь зарится на мою книжную полку. Последний раз, когда он коротал со мной новогодние праздники, он ночью скинул на меня 15 книг с полки над спальным местом. Это был «дембельский аккорд», которого я ему никогда не прощу говорящий о его веселой натуре.

А теперь самое главное. Т.С. Элиот в своей «Популярной науке о кошках, написанной Старым Опоссумом» утверждает, что у кошек три имени: первое — это то, которое им дают хозяева; второе — это то, которое они используют между собой; третье — это то, которое, кроме самой кошки, никому не известно. Мордик настоящий друг, и он умеет хранить секреты. Если и есть на свете существо, знающее обо мне все, то это мой кот: но, как и свое имя, он этого никогда никому не расскажет. Разве дело в тайнах? Скорее, в том, что мы можем казаться друг другу в обществе какими угодно — но наших кошек нам не провести. Собак, наверное, можно?

Апчхи!

Mordred the Cat

Ах да, entschuldigung

О старом друге

👀Настало время вернуться к тому, кто, на мой взгляд, лучше всех перепел Avalanche Л.Н. Коэна.

Когда-то в далеком 2008 году я впервые понял, что живу в большом городе (я же все-таки поступил в Петербургский университет!), когда увидел неприметную лиловую афишу, извещавшую о приближающемся концерте Боба Дилана. Дилана я знал и любил, но по бестолковости своей, конечно, на него не попал. Тем не менее, наша чудесная преподавательница английского была там; однажды мы разговорились с ней о ее впечатлениях — слово за слово, и выяснилось, что у нее имеется скидочная карта в магазин «Фонотека» на Марата (тогда еще музыку слушали на CD/DVD — хоспади, сколько ж мне лет!). Вооруженный ее картой, я пошел покупать последний альбом славного Циммермана — но продавец мне сказал: «А чего вы его слушать будете — все равно это одно и тоже. Возьмите вот это», — и протянул мне альбом Henry’s Dream.

Так я впервые столкнулся с Ником Кейвом.

Альбом этот я заслушал до царапин на диске. Но потом, лет на шесть или семь, Кейв совершенно выпал из поля моего внимания. Уже в аспирантуре я снова вернулся к нему — теперь уже окончательно. Так получилось, что слушал я его разрозненно; да вообще, пожалуй, только отдельные группы, типа The Beatles или «Аквариума» я знаю по дискографии. Но в последний год Кейв властно вошел в мою жизнь и стал тем, что англичане называют earworm: он звучит на репите.

В частности, он совершенно спас меня в прошлом году: начало года было ознаменовано бесподобным альбомом Carnage (наверное, я ежедневно слушал его весь март — и особенно: Carnage, White Elephant и Lavender Fields). Апрель, май и все лето прошли под мантру его бессмертной композиции с Dig, Lazarus, Dig!, в которой он обещает: грядут перемены! Кроме того, особой радостью конца 2024 стал его новый Wild God, подаренный мне дорогим другом по случаю ακμή. Теперь он снова со мной — уже в виде двойного альбома Abbatoir Blues / The Lyre of Orpheus (кстати, в этом мне слышится любопытная перекличка с The Wake of Poseidon классического периода King Crimson). Надо ли говорить, что вся вторая часть оттуда — просто великолепна (а особенно — Easy Money, Carry Me и O, Children, простите за банальность).

Ник Кейв — вдохновенный поэт. Мне нравятся его тексты, мне нравится его образ, мне нравится тот темный, ироничный и исполненный очень земного достоинства пафос, с которым он относится к своему творчеству. Вот как надобно писать! Но с другой стороны, это удивительно работоспособный человек, причем трагедии, с которыми он столкнулся в своей жизни, судя по его музыке, только укрепили его. Наверное, в этом есть здоровое ницшеанство, которое заставляет не плакать, но понимать и слушать мир чуточку внимательнее.

Остается добавить только одно: Ник Кейв — это один из тех людей, на чей концерт я пошел бы не задумываясь. Может быть когда-нибудь — a change is gonna come!

Что же до Avalanche, то вот оно

Ну и, как говорится, камертон моего времени

С Праздником великой Победы нас всех, дорогие друзья!

О страшных грехах

Как известно, смертных грехов ровно семь — по числу нот, или струн лиры, или семи небесных тел, влияющих на судьбы людей (как полагали древние). Они суть: гордыня, жадность, гнев, зависть, похоть, чревоугодие и уныние. Правда, и добродетелей тоже семь — как и свободных искусств или цветов радуги: благоразумие, мужество, справедливость, умеренность, вера, надежда, любовь. Впрочем, о добродетелях вспоминают гораздо реже: нам всегда и по понятным причинам интереснее говорить именно о грехах. С одной стороны, потому что они за каждым водятся, с другой стороны, потому что это позволяет нам еще надеяться на даруемое нам освобождение или даже прощение.

Так вот, говоря о грехах, люди всякий раз поддаются искушению ранжировать их по степени тяжести. Алчность Диоген называл матерью всех пороков. Данте, например, наименее тяжким из традиционного списка считает похоть, а наихудшим — гордыню. Те, кто в них замечен, находятся в Чистилище, причем сладострастники (поскольку они близки к животным по природе своей) добрый гений размещает в круге непосредственно перед Земным раем. И снова речь идет о надежде: мол я человек и ничто человеческое мне не чуждо. А что если при всем при том самый страшный грех — не из упомянутого списка? Что если он настолько коварен, что, как и любая сущность чего бы то ни было, ускользает от наименования, будучи ключом к самой природе греха?

Об этом, как будто, и размышлял булгаковский Пилат. Во сне уже после казни Иешуа, он идет с ним по лунной дороге и вспоминает слова казненного: «трусость, несомненно, один из самых страшных пороков». — «Нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок». В самом деле, Пилат показался самому себе трусом при вынесении приговора — хотя в личной его отваге усомниться невозможно. По-видимому, дело здесь в отчаянии от того, что он узнал о себе что-то сокровенное. Для него явным стало то отношение, которое складывается из естественной реакции человека, всего опыта его жизни, его сущности, на предельно значимые для него обстоятельства. А реакция это не всегда ожидаема и далеко не всегда приятна. Иначе говоря, самый страшный грех — тот, который стал определяющим для человеческой природы, а не вылился в конкретных проявлениях. Гордыню, жадность, гнев, зависть, похоть, чревоугодие и уныние как реакции можно простить, по крайней мере, можно надеяться на прощение. Но лежащее в основании этих определяющее отношение простить нельзя — ведь мы знаем, что человек не меняется.

С моей точки зрения, лучшее представление об этом дает — кто бы вы думали? — Лев Толстой. И удивительно, что, как правило, этот фрагмент из «Детства», знакомого нам по школьной программе, ускользает. В четвертой главке старый Карл Иваныч сводит счеты с родителями Николеньки, узнав, что больше не будет учительствовать, потому что детей решено отдать в школу:

Вернувшись в классную, Карл Иваныч велел мне встать и приготовить тетрадь для писания под диктовку. Когда все было готово, он величественно опустился в свое кресло и голосом, который, казалось, выходил из какой-то глубины, начал диктовать следующее: «Von al-len Lei-den-schaf-ten die grau-samste ist... haben Sie geschrieben?» Здесь он остановился, медленно понюхал табаку и продолжал с новой силой: «Die grausamste ist die Un-dank-bar-keit... Ein grosses U» . В ожидании продолжения, написав последнее слово, я посмотрел на него.
— Punctum , — сказал он с едва заметной улыбкой и сделал знак, чтобы мы подали ему тетради.
Несколько раз, с различными интонациями и с выражением величайшего удовольствия, прочел он это изречение, выражавшее его задушевную мысль; потом задал нам урок из истории и сел у окна. Лицо его не было угрюмо, как прежде; оно выражало довольство человека, достойно отмстившего за нанесенную ему обиду.

В самом деле, неблагодарность — самый отвратительный из возможных пороков человека. Я полагаю, он и есть тот самый страшный грех, лежащий в основе остальных: в конце концов мы гневимся, гордимся, жрем или скопидомствуем именно от неблагодарности. Согрешив, всегда можно одуматься и сказать: бес попутал! Но если человек не испытывает благодарности к людям и к миру — это свидетельствует о том, что он не склонен задумываться (кажется, Хайдеггер в одном месте обсуждает близость danken и denken). А раз не задумывается, значит не склонен понимать. А раз не склонен понимать — то может устать от всего, а потому и отчаянно забывается в порочных проявлениях. Не понимающий человек закрыт от мира, он одинок, и отношений с миром у него не выстраивается. А если так, то кто ж его простит? Будем же бодриться и благодарить друг друга!

С грехом пополам закончил — и спасибо всем, кто дожил до конца это поста!