Ну, а мне в пятницу — нелепо даже подумать — будет 33. Сказал близким, что на сей раз праздную понемногу весь месяц без привязки к дате, заявленному и следую. Сегодня поздравления, вчера дары — а послезавтра свечки, воткнутые в сочник с творогом. Много ли для счастья надо?

Пожелайте поменьше снобизма и мужчин-рокеров на этом канале, а то сегодня про них тут уже аж трижды. Но, понимаете ли, вижу ту самую цифру в названии песни Билли Коргана — не вижу проблемы. Классная же, тем более.

Рад, что The Verve в 2025 году можно слушать не в одиночестве — хотя из комментариев видно, что прикол не очень понятен; ну, это можно объяснить: если искать безумные здешние аналоги, Эшкрофт как фронтмен — некая абсолютная форма того, что у нас тут пытался воплотить Вячеслав Петкун, только если бы его танцы действительно были минус, а психоделический ультрадрайв — вывернут наоборот в плюс. Тексты песен не шедевральные — но, скажем так, музыке подходящие. Отстранённость уровня Вячеслава Бутусова — только былое признание ограничивается парой хитов. И в этом, чёрт возьми, есть своё обаяние; то ли недоступность, то ли недосказанность — и желание поперёк им всё-таки вслушаться.

Володя Завьялов сегодня выложил свой ролик про историю The Verve, который я когда-нибудь (надеюсь, скоро) найду силы посмотреть. А пока не отошёл от 20-минутного репортажа по мотивам воссоединения группы в 2008 году. Эшкрофт метафорически и буквально прячется от мира в очки и капюшон — но из-под них хрипит как бог; полтора фаната делятся переживаниями и восторгами, типа десять лет назад мама не разрешила, а сейчас схожу, даже в том же зале — но по ощущениям таких людей реально мало. То чувство, когда пустота и бессмысленность происходящего передаются буквально через экран. При этом звучат и выглядят The Verve мощно, со сценической вовлечённостью даже спустя много лет бездействия у группы порядок. И чего-то не хватает при этом — хотя опять же привёл вам примеры того, как отсутствие важных паззлов не помешало однажды людям сделать кассу. Только их концерты, в отличие от концертов The Verve, почему-то не похожи на таинство; простите меня за этот штамп, ну а как тут ещё скажешь. Хоть и шепну о своей странной догадке: если в деле хороший художник по свету, шанс, что ваше выступление назовут мессой, возрастёт кратно.

Теперь я стану не собой
И всякий спросит: кто такой?
[...]

Какая-то, цензурно говоря, глупая у меня неделька выдалась — зато за осознанием глупости, как и всегда, последовала усмешка. А за усмешкой — отчаянная и до боли знакомая радость: покуда в титрах к разным эпизодам жизни звучит голос Леонида Фёдорова — и есть те, кто готов ему подыграть — этот мир всё ещё хорош и пригоден.

Минут пять разглядывал обложку Horses, будто это музейная картина, и вот что имею сказать.

Патти Смит — восхитительная. Мне сложно проникнуться её песнями: в них слишком много поэтического слова, на мой вкус. Но в том же слове за пределами музыки, да и вообще в самом существовании Патти Смит, чудится что-то внушительное; таких людей искусства, что называется, уже не делают. Да и непонятно, как такое вообще можно «сделать» — ну, озаботившись, допустим, такой задачей. Не потому, что это нечто уникальное — в конкретном визуальном случае соавторили Мэпплторп (автор фото) и Бодлер (вдохновитель образа) — а потому, что где сейчас вообще взять такую застывшую секунду, через которую можно попасть в вечность? Вокруг столько пиксельной информации, что новый схожий портрет, даже самый выразительный, вряд ли отложится в сознании масс надолго. Ценить чей-то труд просто некогда, да и незачем — по умолчанию думаешь, будто ночи в фоторедакторе в 2025-м даются легче, чем позирование на белом фоне в 1975-м, потому и как зрителю нечего в рассматриваемое современное вдохнуть. А тут — Мэпплторп умер, но фотография и Патти живут, и мы с почтением смотрим им вслед: на этом стоп-кадре точно, а в отрыве от портрета и где-нибудь на улице теоретически возможность повидаться есть.

Horses будут, пожалуй, одним из первых пунктов, если я всё-таки начну коллекционировать винил (хотя быстрее, кажется, получу права; приоритеты грузнеют с возрастом: после тридцати ходить пешком страшнее, чем облысеть). Тупо хочется на стену повесить: 100 долларов — вменяемая цена для легендарного изображения. Воистину, пластинки с их обложками — самый доступный способ начать коллекционировать искусство. Или лучше просто жить свою жизнь и собирать в уме её мгновения? (чем сама Патти всегда и занималась). Бесценно.

Брюки с подтяжками нынче в цене — но в новой для себя ценовой категории: ассоциативно попрощавшись с принадлежностью к искусству и высокой моде, они воспринимаются наравне с любой иной странностью. Например, дождевиком, в котором со мной охотнее коммуницируют бабушки: с улыбкой подсказывают дорогу, участливо просят перевести по улице. «Зонт — снобская штука, — говорю очередной работодательнице на правах очередного соискателя. — Он скрывает лицо». В требованиях к будущему коллеге (возможно, мне) указано: с чувством юмора, готовый на эксперименты и необычные репортажи. Пахнет чем-то из 2016 года, страны тысячи танцев, странных и местами даже приятных — но, как обнаруживается, в угрюмой оболочке 2025-го. Опрометчиво забыл, что значит время — но быстро очухиваюсь и остаюсь тем же безработным парнем в дождевике.

Хотя при чём здесь вообще я? Говорю же: Патти Смит восхитительная, и творчество её тоже (в момент выхода Horses заставшее историю музыки на полуповороте от Лу Рида к Ким Гордон). Давайте на этом и сойдёмся.

Если бы у меня была парочка лишних жизней, одну из них я точно провёл бы в Екатеринбурге.

По родству вроде должен топить за соседнюю Пермь — но, по закону белой зависти, лучшая столица мира обитает не под самым носом или в сердце, а где-то на стороне. Культурный всплеск Перми, как и Тулы, пришедшийся на 2010-е, оказался сезонным, сродни выездному цирку, который постоял пару лет, погорел и уехал, а люди остались жить свою прозаичную жизнь (правда, побывай я хоть раз на до сих пор идущем Дягилевском фестивале, возможно, про пермскую движуху такого бы не говорил). И так же как, на правах многолетнего обитателя Тулы, я всегда завидовал соседней Москве, на правах паспортного пермяка почтенно преклоняюсь перед Екабэ.

Ну, правда ведь, где вы ещё такой инкубатор неземных удовольствий найдёте, причём на совершенно разный вкус? Не берём даже старцев типа Бутусова-Кормильцева или братьев Самойловых, фиг бы с ними, зайдём в двадцать первый век — тут тебе и роскошная Катя Павлова, и «Городок чекистов», закрывший временной зазор между Борисом Рыжим и зумерской песней, и Ситников с друганами и безумными проектами, и вечно молодой-вечно пьяный... нет, какой Бобунец, вы что — я, конечно, про театрального режиссёра Коляду.

Пётр Полещук весной вопрошал, кто вас заводит-то тут в российской музыке? Хочется ответить, что никто — но это если сейчас пытаться выяснить; сейчас такое время пуританское, что возбудит даже чуть открытое плечо (я метафорически, конечно: имею в виду хоть какое-то проявление хоть какой-то смелости, которое в другой эпохе было бы будничным) — но, если оглядеться чуть по сторонам и назад, можно кое-что припомнить. Например, сказать себе, насколько сильно мы недооценивали Олега Ягодина. Он как раз у Коляды тридцать лет в спектаклях играет, а ещё примерно столько же играет в музыку, где в порядке не только звук, но и, так сказать, образ.

Равнодушие к ягодинской группе «Курара» стоило мне примерно полутора межполовых дружб и легкомысленного отношения к жизни, вместо которого обрастаешь снобством: бубнящий актёр что-то читать пытается, не выходя из стереотипа о рефлексирующем интеллигенте, попутно успевает и выпить, и усмехнуться над фактом, что пьёт, и лоб рукавом утереть, устало снимая накинутый на водолазку пиджак. Законно ли насаждение беззащитным студент(к)ам литературных стандартов брежневского застоя? Но то, конечно, махровое восприятие — если вы этого человека на сцене видели, он если что и снимает, то не только пиджак, но и рубаху, оставаясь в оголённом состоянии по пояс. Впрочем, это лишь одна из причин (точнее, даже следствий), по которым Ягодин, конечно, так любопытен для сцены огромной страны, затерявшейся в дебрях самой себя.

В поисках фронтмена, идеального для просторов Необъятной, следопыты, кажется, нехило так промазали, тренируя свой глазомер то на Питере, то на Москве, то на несуществующем Новокузнецке (несуществующем в том смысле, что из других точек он доступен лишь в пересказе Николая Комягина). А искать нужно было флегматика: по этой причине номер один у меня Леонид Фёдоров — сильно чувствующий музыку и слово технарь, который по чистому стечению обстоятельств нашарил стиль, достаточно отстранённый, чтобы не привлекать к себе особого внимания (даже Джонни Гринвуд уже не может так спокойно кататься на концерты в Израиль), но чтобы вирус его харизмы медленно так распылялся по местному околоподполью. В 1990-х на концертах, к слову, любил голое плечо повыставлять: вроде бы случайно, а вроде и знает себе цену человек, выставляя на торги не больше, чем нужно для восторга публики.

Ягодин — пожалуй, номер два, и точно как в случае с Фёдоровым, равная заслуга тут верных музыкантов, которые есть у него под боком. «Курара» — это двадцатилетний беспрерывный джем-сейшн лёгкого рока, который по причине этой своей мнимой лёгкости заинтересованного слушателя отпугивает: стигмой изи-лиснинга с нудной читкой подобную стилистику наградил Гришковец, и просто так от неё не отделаешься. Но тут ведь какое дело: как и в случае с «АукцЫоном», с годами сказывается наработка стажа: даже без дотошного вслушивания в инструментовку, от такого упорства людей чесать свой чёс начинаешь восторженно глазеть. А начиная восторженно глазеть, видишь, что равнодушный фронтмен, равнодушно скидывающий футболку, попросту сосредоточен и что-то там видит насквозь, даже если на практике он попросту артистически вуалирует, что ему всё равно — мы же на картинку, провоцируемую конкретными действиями, смотрим; так и рождается кумирство, основанное на домыслах. А из домыслов рождаются легенды, и никуда не денется это: нет мифов — нет пророков, а нет пророков — нет и движения хоть куда-то, в идеале под лучи божественного; в ту сторону, где вопрос «камо грядеши?» найдёт вразумительный ответ.

Неслучайно Ягодин в постановке Семёна Серзина отыгрывает прообраз Башлачёва — две, казалось бы, несовместимые энергетики, у которых тем не менее много общего. И СашБаш, и «Курара» — это демоверсии того, что могло бы быть, но никогда не будет: первый — авторской песни размером с колодец необъятной глубины и потому в теоретике копающей далеко за пределы субкультуры, но на практике вязнущей внутри неё; вторые — группа из некой Глубинки, психогеографию которой можно вертеть и так и эдак (подобно как у Джарвиса Кокера Шеффилд поимел статус sex city исключительно в рамках оксюморона), ныряя из этой самой Глубинки в Глубину: туда, где ровно два часа концерта перед тобой полуидол, уверяющий тебя, что он обычный человек, а остальные часы спокойно бредущий себе к автобусу, потому что одетого и помятого его, скорее всего, не приметят, а он и рад. Оба пути ведут к одиночеству — но у второго есть пример первого: Башлачёв по наивности верил в человечность как в категорию, а Ягодин ни на что не уповает и никого не ждёт; усталость как настройка по умолчанию — возможно, лучшая прививка от оптимизма. Ну, и способность выдержать близость кресел в театре и крупные планы в кино закаляет, прибавляет выдержки в мире, где всё и все на виду, а премию за труды не дадут никогда. Главное не спутать равнодушие к благам с запиванием горя: жизнь и сама-то по себе горше водки, что уж говорить о стремлении обе эти две смешать.

«Курара» сейчас вынужденно перестала давать концерты. Коляда оказался от гастролей с труппой, потому что его типа просили убрать из неё Ягодина. Такое, конечно, треплет и старит; удивительно, что хотя бы на словах у человека сохраняется оптимизм. В поисках каких-то свежих активностей нашёл интервью Олега екатеринбургскому изданию — вышло в прошлом месяце, а телепортирует в 2011 год: будто понятия «независимый театр» и «городская активность» для кого-то ещё что-то значат, а гонимого человека готовы если не отстоять, то хотя бы прилететь из столиц только с целью посмотреть на него, пусть даже в формате сценической постановки взамен бенефиса рок-звезды. Быть знаменитым некрасиво, но органично чувствовать себя под софитами и устойчиво вне их — прекраснее всего. Хочется в это верить и этого желать.

Короче, если вдруг исчезну отсюда надолго, оставляю вам завещание: весь месяц намерен слушать «Курару» в максимально возможных для сохранения психического здоровья дозах. Даже не знаю, что вам показать такого иллюстративного, чтобы посвятить в свой трепет; давайте остановимся на стародавнем видео, где мало что видно, зато отлично слышно — ворочающийся вокруг своей оси околопострок, подпевки уровня песни «Океан и три реки» и общая атмосфера аудиовизуального раздолья, в которую вернуться уже не получится. А удастся ли вернуть себе право на схожего уровня отрыв — жизнь коротка, но извилиста, поглядим.

Регулярная Тревога — Чистота (2025)

Говорят, инди-фолк-певец Джейсон Молина однажды сделал больничный альбом: лежал в рехабе, и будто существует в природе что-то напетое им оттуда а капелла, да ещё и с от руки нарисованной обложкой. Поток переизданий Молины пару лет назад как-то вдруг иссяк и до вышеупомянутого места не дошёл. Зная, что циркуляция идей непредсказуема, волноваться я не стал (а такая реакция для меня редкость) — и ставка сыграла: судьба подарила нечто схожее, но более ценное, потому что географически близкое.

У Регулярной Тревоги вышел мини-альбом, тоже записанный силами одного лишь голоса; по счастью — в здравии и дома, но тело для каждого — та ещё тюрьма, больница и цветущий сад, порой даже одновременно, без всяких видимых оков. Примерно об этом и сами песни: едва начинаются, тут же и заканчиваются, успевая хлебнуть горя не с мешок, а со столовую ложку, в достаточной для терапевтических целей дозировке. Чувствуешь зыбкость, но успеваешь нащупать почву.

Послушать альбом — целый квест, но не оттого, что его промо-кампания так устроена. Вся промо-кампания осталась в рамках комнаты — верный друг исполнительницы написал картину к готовым трекам, вот и все приготовленья. Логика квеста совсем иная; релиз попросту теряется, с трудом оставляя цифровые следы: на яндексе указан как залитый, но не залит; на ютубе реклама, если отсмотреть её до конца, длится как сами песни.

Хотя, конечно, хотелось бы отбросить если не сами препятствия, то их описания; ведают ли письмо в бутылке и кораблик в дождевой воде, что за препятствия преодолевают по дороге? Нет же, скользят, текут. Вот и песни эти одинокие отпущены в мир — и, вероятно, кто-то сможет их услышать, только и всего.

Apple Music | YouTube | Spotify

— Вы охуенные!
— Потому что на могиле.

Разделяя оптимизм в отношении настоящего и будущего, не могу сказать, что чувствую радость сам. Моим ощущениям созвучнее приведённый выше ответ вокалистки группы «Нелюдимка» на реплику из зала; нет, это не попытка «проявиться в трудные времена», это уже похороны — что не отменяет, конечно, пышности действа, цветов и их потребности цвести. Мне сложно сравнивать, во мне слишком мало интереса к достоверному исследованию местности и её обитателей — но для меня «Нелюдимка» одни из немногих, кто понял и принял неизбежный церемониал.

Пока дошёл до нового сингла группы, вдруг выпало испытание моей преданности. Стена незнания рухнула — я обнаружил, что за последние десять лет фронтвумен «Нелюдимки» была в (на?) главных ролях сразу в нескольких полнометражных фильмах, шедших в прокате. Вдруг стало грустно. Снова обманул сам себя: и где тут, получается, андеграунд, где старание, где явление? Когда ты ещё и растёшь в семье киношников, культурный базис кажется впитываемым на автомате, а возможность выйти на сцену выглядит привилегией — безусловно-базовым моральным доходом, никак не восполняющим дефицит искусства, рождённого сквозь семь потов, через все препятствия и жилы, наощупь; пролеткульта вслепую, который идёт не зная куда и ищет незнамо что, а упорству героя скорее сочувствуешь, чем завидуешь. Но тёмные времена потому и занятны, что тьма наступает разом для всех — бывшее прежде бронью отныне лишь тяжелит. Оксфорд с отличием или неоконченный провинциальный педагогический, лауреат «Золотой маски» или сотрудник ПВЗ «Вайлдбериз», на досуге пишущий стихи; заблудшие — все, а значит — желающим выжить придётся сбросить оковы, осваиваться у надробий и проходить ускоренный курс по обрастанию верой и утрате надежды.

Так что выбора не осталось: включаю. Здесь всё по-прежнему, но ещё чуть громче, чуточку чётче, чуточку невыносимей; очередной урок (не)бытия посреди и вопреки. Электроорган и построковая гитара — две вещи, которые делают больно ровно настолько, чтобы не ранить, но оставить силы жить. С криком сложнее — но в дефиците легальных способов выражения чувств что ещё остаётся; «новые добрые» орут во всю глотку, но это будто само собой разумеется: любовь вопиет, упование на скорый свет бьётся в прутья клетки. И нет никого, кто бы это опроверг.

Утром шёл с термокоробом за спиной и болтал себе под нос. Осознав ситуацию, на мгновение вспомнил о старой дилемме: люди попадают в секты, потому что они сумасшедшие — или же они сходят с ума именно из-за того, что попали в секту? С доставкой ведь похожая история: не поймёшь, то ли работёнка притягивает полоумных, то ли полоумность возникает из-за того, что при выходе на линию пешим по жаре неизбежно становишься почтальоном Печкиным до появления у него велосипеда.

Впрочем, вопрос, чего это я такой злой (был), быстро сменился следующим — почему так мало людей в 2025 году болтают на улице сами с собой? Я же помню иные времена; то ли нейролептики стали сильнее, то ли это стало слишком неприличным, не знаю — но в своём бормотании почувствовал себя каким-то одиноким, таких на свете больше нет.

Ещё одна версия: болтуны ушли делать флоу. Поток творческого сознания рождается по схожему принципу — только фланируешь не по улице, а по, допустим, интерфейсу программного обеспечения «Аблетон». От Роберта Полларда до Адиля Жалелова, все чудаки здесь.

Последнего (более известного под именем Скриптонит) скорее уважаю, чем котирую — и его сайд-проекту Gruppa Skryptonite уделяю больше внимания, чем основному. Обычно на час и 20 треков жалко времени и сил (да, со временем понимаешь: музыка отнимает силы, а если под вечер обнаруживаешь у себя сотню скробблов за сутки — наутро будет похмелье), но тут ставишь фоном, делаешь дела, вычленяешь сквозь суету отдельные фразы. Одна особенно поразила: Адиль, человек не бедный, вдруг сознаётся, что «устал [офигевать] от цен в городе». Это как если бы, не знаю, Джобс удивлялся, что макбук в этом году на двести долларов дороже — или футболист поражался стоимости себя. Впрочем, тут опять возникает желание разобраться, причина или следствие: феномен Скриптонита как раз и стал возможным ввиду того, что мир переоценён, и предложение попало в спрос; старик в электричке (реальный случай) который год болтает про свои миллионы, но мимо сценических софитов пригородный транспорт, к несчастью, не проезжает. Адиль Жалелов упоминает бакарди — а мы тут как раз следили за Met Gala, были в ЦУМе времён расцвета, помним, смотрим, практикуем. Но скажу по секрету: Скриптонит — это, конечно, хорошо, но лучше бы тот старичок себе карьеру сделал.

О чём тут ещё интересно (на)помнить: не только осмысление феномена Егора на страницах «Афиши» и прочего глянца позволило вымостить дорогу от высокого к низкому (и наоборот); другим немаловажным фактором легитимизации «Обороны» послужила осязаемость её наследия: Летов неустанно каталогизировал своё творчество; под конец жизни игорьфёдорычу и вовсе удалось ремастировать и переиздать всё своё наследие. Слушатели артиста получили возможность (со своим флёром и на свой, конечно, манер) собрать домашний «пантеон» из летовских CD не хуже, чем выходило у любителей Стинга или Брайана Ферри — заодно и новообращённых доступность дискографии в каноничном формате ПСС вполне могла увлечь (с твёрдостью, впрочем, могу говорить только за себя): к оформлению, как бы оно ни могло отталкивать выбором, скажем так, затрагиваемых ранними обложками тематик, с точки зрения истории искусства было бы сложно придраться даже человеку с самой высокой бровью на районе.

Понятно, конечно, что диски все эти — так, кирпичики в стене (и в интернетовскую эпоху довольно смешно настаивать на их культурологической ценности), но есть ощущение, будто эта «законченность» летовского наследия нехило так подыгрывает покойному вдолгую. До сих пор олдскульного дизайна сайт издательства «Выргород» даёт возможность ощутить размах — благодаря допечаткам тиражей даже сейчас вполне возможно сыграть в игру «собери их всех». Не сказать, что после Летова закрылась форточка подобных возможностей (для фетишизации любой дискографии отдельными увлечёнными лицами никогда не будет преград, каким бы ни был доступный формат собирания) — но эпоху, когда предмет под названием компакт-диск был непременным атрибутом большого коммерческого сериала с участием людей слушающих и людей, о своём слушании пишущих, «Оборона» провожала с современниками на равных; ну то есть, к чему я: нет никакого мнимого противопоставления, если смотреть на поляну двадцатилетней давности как на общий рынок — летовский продукт совместными усилиями летописцев и самого автора ещё до смерти получилось подать и продать так, что если даже в «лучших» домах с «качественной» музыкой места себе он не нашёл, то на полке магаза с гламурными конкурентами соседствовать ему могли мешать только превратности алфавита, в котором после Г точно не может следовать S. Короче, уор из овер; просто кто-то не удосужился узнать, что уже давно зафиксирована ничья.

Когда-то я думал, что возвращение потребности (и способности) к писательству есть для меня признак оздоровления; в мозгу что-то движется — следовательно, всё в норме. Но относительно недавно мой друг, добрую половину своей жизни буквально посвятивший анализу психики и её закономерностей, а потому обладающий мнением в моих глазах экспертным, сделал сенсационный вывод: я хватаюсь за письмо, когда мне плохо. Поэтому любой мой пост теперь оборачивается традиционным вопросом в личку: а что случилось?

Рассказываю. Уже полдороги пройдя с работы домой, я вдруг засомневался, закрыл ли я за собой воду. Не ту, что из крана над умывальником — хрен бы с ним, оттуда может течь хоть всю ночь без особых последствий — а слив, через который набирается вода вымыть пол. Этот за пару часиков может устроить нехилый потоп: под проливным уличным дождём я начал прикидывать гипотетические убытки; представлять, как индивидуальный предприниматель Ч. утешает заплаканную супругу... как оба проклинают меня... следующим кадром — суд... проданная квартира... Так, а какое завтра число? Двадцать девятое? Ну, конечно! Завтра концерт Всеволода Дорохова; надо проанонсировать.

Да! Уже завтра (или сегодня, вчера, два месяца назад — если будете читать с запозданием) состоится концерт Всеволода Дорохова. Закономерный вопрос: ху из Всеволод Дорохов? Молодой человек из Новокузнецка, перебравшийся в Питер, затем в Ереван, а теперь и в златокудрую Москву. (С недавних пор) без вредных привычек. Красавец во всех отношениях. Единственный минус — честно прикинув собственные силы, песен на свои тексты не делает. Зато с выбором чужих попал в яблочко: музыкальные прочтения поэзии Бориса Рыжего пришлись по вкусу создателям спектакля «Б. Р.», и Дорохов оказался там занят. Пришёл к успеху. Словил охапку заслуженных цветов и продолжительных оваций.

Надеюсь, вы понимаете, что мне абсолютно всё равно, придёте вы или нет на Всеволода в «16 Тонн» (точнее, в филиал этого древнейшего столичного клуба, что на Арбате). Артист симпатичный, со своей публикой, и лишние сторонние дифирамбы ему уже не нужны — мне скорее занимательно, что перед нами пример музыканта, будто идеально под свою эпоху и публику стандартизируемого: поёт зычно, красиво, но без трагедии; репертуар — по меркам, допустим, капустника на канале «Культура» хулиганский, но (за пределами очерченного клубными столиками и оркестровыми ямами пространства) из Рыжего хулиган уже примерно как из Есенина. Песни для анестезии под вино. Музыка сонного времени. Да, я понимаю, что это читается как глупое обвинительное заключение из пожухлой газетёнки примерно 1925 года (не хватает только слова poshlost') — но если оглянуться вокруг...

А если оглянуться вокруг, обнаружится непроглядная тьма осеннего вечера. И дождь, под которым я тревожусь, что место моей работы затопило, потому что я забыл закрыть воду.

До конца года постараюсь итоги этого самого года здесь подвести (куда же без них даже в самых молчащих телеграмах современности) — а пока сегодня приглашаю (и, редкое дело, сам еду) в Москву на сходку утончённых меломанских натур со всей округи. Про Неоретро — в честь неожиданного летнего воскрешения этой группы в Питере — писал тут, поэтому повторяться не буду. Зато буду предвкушать сегодняшний вечер.

Но для начала — рейв-разогрев. Видеоархивы голландского фестиваля Pinkpop продолжают пополняться: настала очередь выступления The Prodigy 2005 года.

В других обстоятельствах едва ли обратил бы внимание на эту группу — с тех пор, как на заборах кончились её упоминания, а покойный Кит Флинт пропал с обложек молодёжных журналов вместе с этими самыми журналами, найти повод вспомнить о ней было непросто. Но в праймовые годы, как для меня шокирующе теперь открылось, это была вполне себе пушка страшная — и дело совсем не в пиротехнических эффектах (которые и начали-то изобиловать у продиджей уже после того, как их лайвы стали походить на цветастый флинтовский трибьют).

Если бы The Prodigy (ну вдруг) были в чести у творческой интеллигенции, их стилистическое многообразие могли бы спокойно называть гезамткунстверком. По-русски — скрещеньем разных видов искусств; самые популярные комментарии под клипами частенько констатируют похожее: мол, Лиам Хоулетт (продиджевский композитор и, грубо говоря, идеолог) — это чёртов гений-объединитель, ведь под его музон колбасятся и рейверы, и индустриальщики, и прохожие любители поп-музыки. Ну, а гримаса-парень Флинт выкидывает лицом и телом такие кунштюки, что иначе как кунштюками их не назовёшь; эдакий современный театр, шагнувший прямиком из культуры эмси.

Поначалу (что особенно заметно по клипам) Продиджи выглядели как buddies, то есть друзья не разлей вода. На концертах же (и со временем это видно всё сильнее) каждый из них будто бы обитает в своём углу, причём даже не как обособленные части целого сцениума. Если бы на фестивале моноспектаклей забыли про очерёдность и вызвали всех сразу, это был бы как раз концерт The Prodigy: Максим Реалити
по-элджеевски закатывает глаза и закидывает толпу подтверждениями, что названия точек выступления всякий раз учит безошибочно (и точно не перепутает Алабаму с Алапаевском); треку ко второму следом выкатывается Флинт с такой помпой, будто только что уломал организаторов на сверхурочные в гонораре. При такой внешней диспозиции просчитанные мело-накаты окружённого синтами Хоулетта просто не могут не греметь; параллельно люди с инструментами изображают рок-концерт — и мнится, будто в The Prodigy действительно вместилось почти всё: даже то, чего не обнаруживается в объектах, с которыми есть желание обнаруживать сходство. В Firestarter Флинт плюётся нотками будущего брекзит-кора, но брекзит-кор не выдал ни одной схоже захватывающей дух аранжировки; гитарная куча-мала (и вообще интенция сделать самодеструктивное шоу) напоминает гуманную версию Rammstein или Nine Inch Nails — но, в отличие от Резнора, Хоулетт никогда не строил из себя умника. Его музыка — из (и для) низов, той их части, для которых легитимная разрядка — это качественно потанцевать, а не выплеснуть гнев или (пере)придумать, как тут жить. Хоулетт золотых времён заштопывал прохудившуюся растерянность чувством прикола: мама, мы все тяжело больны — но нервически пересчитывать процент сумасшедших на данный час из-за этого необязательно. Релакс, тэйк ит изи — а дальше что-нибудь придумаем.

Потому, наверное, вдолгую быть попутчиками цайтгайста у The Prodigy и не сработало. Для мира, что катится в тар-тарары, уже бессильна временная затычка лёгкой иронией и хорошим настроеньем. Но при том, что новые сочинения Хоулетта и уцелевшей компашки не столь эффектны и эффективны — их концерты, даже превращённые в туповатый диджей-сет с имитацией жизни, кажется, всё ещё для кого-то терапевтичны. Но двадцать лет назад, очевидно, было красочнее.

Я почему-то запомнил этот месяц и этот день: на 29 декабря 2015 года был назначен последний концерт группы «Весна на улице Карла Юхана». Кажется, в камерном составе, на двоих.

Почему «кажется»: событие это полумифическое, ибо я на нём не был — а сейчас, пытаясь припомнить, произошло ли оно всё-таки в итоге или нет, могу лишь развести руками. Будем считать, что выступление состоялось — ведь тогда бы вышел красивый апокриф. Подозреваю: едва ли отыщется среди моих читателей ещё один человек, который не только был подписан на лидера группы Владимира Бузина (такие люди как раз есть), но ещё и подловил в ленте его постов момент анонса. Бузинские излияния в интернете всегда были грустные, безнадёжные, часто злые: как же всё плохо; пишу песни; все-сволочи-все-нехорошие; записываю песни; не выпущу песни. Отмена концерта могла быть логичной; стоит ли рвать непонятно куда в рабочий вторник, чтобы узнать, что ничего не состоится? Вот и я не рванул. (А фотоотчёт по итогу мероприятия помню: вряд ли приснилось же.)

Спустя десять лет другим декабрьским утром появилась новость, что Бузин умер — а с ним, раз уж единоличным худруком и звуковым ваятелем песен был именно он, умерли и надежды на что-то новое от «Весны». Все эти годы Бузин для «В.Н.У.К.Ю» почти непрерывно что-то записывал: прямо перед пандемией вышли два сингла (затем и третий), а дома у него пылились записи, которых (по уверению автора) в какой-то момент совсем по-роберт-смитовски хватило бы на две будущие пластинки. В ином случае фраза «дома пылились записи» была бы такой себе литературщиной, но тут именно что дома и именно что пылились: подобно Мамонову, Летову или Леониду Фёдорову, Бузин сделал лабораторией по производству музыки своё жилище. Учитывая, что у микрофона в «Весне» была супруга, выход резонный и логичный; ну, и опять же дополнительный повод даться диву — пусть будет посрамлён скептик, который скажет, что творить симфонию в квартире — метод заведомо дохлый. С другой стороны, и скептику найдётся чем ответить: такая изоляция в условиях всеобщего удушья всё равно выглядит вынужденной, не совсем добровольной.

Бузин любил повторять, что в 1993-м, пройдя срочную и застав октябрьские события, почувствовал и смекнул, куда всё катится и к чему по итогу придёт. Это вообще самое жуткое проклятие — зациклиться на одной статичной, ослепительной картинке, видении, и онеметь; пророчества частенько сбываются слишком долго — а чтобы дожить до их свершения, нужно верить во что-то ещё. Но в 2005 году у «Весны» выходит альбом «Прости-прощай...», а в 2010-м — альбом «P.S.»; с тех пор любое действие оставшейся без лейбла (что к концу 2000-х оказалось дальновидным) группы превратилось в послесловие, завещание, прощание — и далее по декадентскому скрипту. А потом и группы как полноценной выступающей единицы, которой она стала на несколько лет, снова не осталось, всё свелось к семейному дуэту.

Несмотря на то, что упоминание «Весны» прежде всего вызывает ассоциации с голосом Ирины Трепаковой, все тексты песен всё-таки писал Бузин, её супруг. В совместном интервью пары проскальзывало, что в работе он, мол, абсолютный деспот, не делающий скидки на родство — и потому, конечно, эти альбомы стоит считать исключительно его высказываниями. Эмбиент и лаунж образца первых записей «В.Н.У.К.Ю» к тому моменту улетучились; на смену им пришла сначала дождливая поп-музыка (на «Прости-прощай...»), а затем какой-то разукрашенный, отчаянный эпитаф всему пока ещё живому и сокровенному.

Запросто можно недооценить связь наивной живописи с обложки «P.S.» и музыкального содержания, но она безусловно есть ключ к здешним песням: помню, как то ли в ЖЖ, то ли в старом блоге «Афиши» кто-то сцепился с Бузиным (или он с кем-то; такое соотношение выглядит более достоверным) по поводу согласования частей речи в одной из строчек песни — но, во-первых, по итогу всё там оказалось грамотным; а, во-вторых — в раю (в аду ли, в Ничто) не будет букв и запятых. Ну, и в-третьих — спор вокруг порядка слов здесь едва ли состоятелен; вся деятельность Бузина и его «Весны» была вечным диспутом желаемого с действительным: в исконной терминологии (поддерживаемой и самим покойным) это была чистейшая поп-музыка, но по факту — песни не для всех с соответствующими к ним завышенными требованиями; в голове автора «за окном лишь смерть гуляет» — но усилия оставшихся заоконщиков состоят в том, чтобы мыслей о смертности избежать. Так, кажется, и выросла в покойном (следом за, в принципе справедливым, гневом на шоу-бизнес) досада на этот диссонанс и в целом холодную реакцию на большую и невероятную, как по мне, пластинку о невыносимой лёгкости простых истин.

В последнее время (а теперь куда сильнее) думаю вот о чём: мне кажется, главная ловушка восприятия человеком его бытия состоит не в излишней эйфории — или, наоборот, утере всякой веры в человечество. А в трудности принять амбивалентность: что бывает так и эдак; кому-то везёт, кто-то влачит угрюмое существование; кто-то сильнее, а чья-то почва под ногами слишком зыбка. Игра в жизнь — удивительная, часто кажущаяся подленькой комбинаторика; куча вариаций, помноженных на груз предопределённости. Но художнику — так уж вышло — необходимо, чтобы легитимизировали именно его комбинацию. Алгебра самозваного художника, в сравнении с алгеброй среднего по больнице — будто что-то совсем уж уникальное и пограничное: сплав правды и вымысла, алармизма и веры в так называемую справедливость, тяги быть услышанным — и трудности смириться, что для слушателей ты нечто совсем непостижимое: специфический коктейль твоих творений пьют единицы в момент какого-то своего, слишком личного опьянения универсумом. Как же можно на что-то надеяться, отказывая себе в понимании, что слушательская культура — это миф, просто на иных просторах более складный, чем на местных? И в этом нет никакой патологии, просто так сложилось. Легче ли, принимая расклад, оставить надежду и просто творить? Можно долго продолжать об этом патологически неизбывном чувстве рассинхрона. Но так же, как я забыл, состоялся ли на самом деле последний концерт «Весны на улице Карла Юхана» в 2015 году, эта музыка безусловно переживёт терзания её автора, продолжит прорастать поверх них сама собой. Медленнее, чем хотелось бы — зато верно. Может, не прорастёт. Или кто-то вырастет из неё — как полтора года назад я увидел, что кое-что изменилось, когда сидел единственным трезвенником на AUX-вечеринке, и один несчастный после дерзкой попытки моих знакомых заагитировать за группу «Жарок» — а заодно и напомнить миру про существование трека «Курара Чибана» — оккупировал территорию у колонки, упорно включал Башлачёва и (кажется) русский шансон. И я подумал, что когда-то то же самое было со мной, мне его стало жалко; показалось, что я читаю его боль по выбору песен чуть ли не дословно, но разум мой от такого взгляда на мироздание уже давно отделился. Впрочем, есть вероятность, однажды снова туда вернётся. Ведь жизнь и такова тоже: никогда не знаешь, когда снова сдашься печали (и сдашься ли). Но знаю, какой альбом включу, если что.

25(+) альбомов 2025 года

К сожалению, не успеваю сверстать подробный пост с итогами. Год в музыкальном плане был хороший — намного интереснее и разнообразнее, чем этот список. Много прекрасных альбомов, много новых (и относительно новых) имён. И усталости от многочисленных списков телеграмных коллег я не почувствовал: бодрый заряд чувствуется при чтении большинства из них. Приятно. Я же вслушивался в привычное, а к новому привыкать было сложно: лебеди (Swans) всё ещё привычнее уху и сердцу, чем гуси (Geese) — но по итогу в списке нет ни тех, ни других.

Отбор для списка на этот раз был сделан просто: с перечисленными альбомами возникла такая прочная эмоциональная привязка, что момент знакомства с ними я могу вполне достоверно воспроизвести у себя в голове. Были в 2025-м релизы и более сильные по форме; были и те, которые я до сих пор не послушал (масса!) — но вот эти по личным причинам запомнятся. Внутри списка есть пара ссылок на мою писанину о некоторых из них (выделены цветом).

Арсений Морозов — «5» /«6»/ «1&2»
АукцЫон — «Сокровище»
Жарок — «Энвайронментал»
Золотые Зубы — «Золотые зубы»
Курара — «Эстеты»
Регулярная Тревога — «Течение» / «Эхо нарцисса», ч. 1 и 2
Тальник — «Любовь и сладкие духи прохожих»
Erica de Casier — «Lifetime»
FACS — «Wish Defence»
Gruppa Skryptonite — «04:00 pm»
Horsegirl — «Phonetics On and On»
Juana Molina — «DOGA»
Kathryn Mohr — «Waiting Room»
Kedr Livanskiy — «Myrtus Myth»
Lucrecia Dalt — «A Danger to Ourselves»
Oneohtrix Point Never — «Tranquilizer»
Richard Youngs — «Zerkelus»
Rosa Anschütz — «Sabbatical»
Sharon van Etten & The Attachment Theory — «[self-noscriptd]»
Širom — «In the Wind of Night, Hard-Fallen Incantations Whisper»
Stereolab — «Instant Holograms on Metal Film»
Suede — «Antidepressants»
Terelya — «Среднестатистическая женщина»
The Mars Volta — «Lucro sucio; los ojos del vacío»
Tiny Vipers — «Tormentor»

PS Спасибо, что читали и были здесь! С Новым годом — и, будем надеяться вопреки многому в наших жизнях, с новым счастьем.