А статистически так: после понятной «Верхом на звезде» остальные песни на «Супермене» для меня раскрывались медленно, но раскрылись все; а потом я услышал трек Лори Андерсон «O Superman», и любимой песней с «Супермена» Борзова стала никакая — и это даже почти не шутка. Но с самого начала у меня вышел крепкий платонический роман с этой песней — по очевидным резонам подростка-хедомана: показалось, что она предугадала финал альбома Kid A за много месяцев до выхода альбома Kid A. Электроорган буквально роднит «Шараду» с конечной версией Motion Picture Soundtrack — только там, где у Йорка случилась диснеевская грёза, у Найка в тексте откуда-то из советского возник юный арифметик.

В январе 2005-го темы кухонных разговоров пошли уже другие — чувствительного контента в воспоминаниях совсем не избежать, но если его минимизировать, на семейный огонёк зашла история, печально известная миллионам людей в этом мире. Больница, химии, стадии принятия бесконечными кругами — особенно мрачный сценарий для женщины сорока семи лет в личностном кризисе. Cо стороны мне как сыну-подростку не думалось о напасти в трагических категориях: ей было кому помогать, и я избежал ноши стать взрослым и ответственным — было неуютно, была досада, что всё это происходит, и всё же казалось, что лично от меня здесь ничего не зависит, просто надо цедить сквозь зубы жизнь и ждать, что будет. У меня ушло двадцать следующих лет, чтобы понять, почему такая тактика деструктивна.

Седьмому альбому группы Low в эти дни тоже двадцать. Из всей чёртовой дюжины работ супругов из Дулута The Great Destroyer будто бы менее мной чтим — продакшен Дэйва Фридманна слишком нервный и взвинченный, под стать внутреннему беспокойству гитариста Алана в те годы, а треки, за вычетом двух, не настолько для такой громогласности сильные — но от факта, что Роберту Планту приглянулась песня именно отсюда (и даже не одна), как-то почему-то тепло, хотя от самих Led Zeppelin холодно, не мой мир. Мими и Алан в своей музыке не боялись быть разносторонними — и внимание к Low самых неожиданных персон (пусть даже одной), да ещё столь бережное к оригиналу, выглядит торжеством редкой в мире справедливости.

Я и сам по прошествии лет открыл свою песню именно с «Разрушителя», которую, будь в том смысл, с удовольствием попробовал бы перепеть. Но кроме отсутствия видимого резона (хотя Карле Бозулич это не помешало), есть и другое диалектическое неудобство: называется она Pissing. Авторов, кажется, публично не тревожили вопросом, как так вышло — мне потому и нравится положение, которое ставит перед нами физиологичность заголовка этой песни: ты просто принимаешь её существование как есть, как принимаешь существование рядом с собой человека из плоти и крови, которому приходится знать даже не о другом, но о себе самом всякое — неизбежную подноготную телесности, с которой жить, причём наедине.

Если бы меня попросили продать эту песню как ручку, я бы сказал, что текст её написан в манере на стыке хайку и Егора Летова (образца песни «В каждом доме», допустим; да простят мне такую стыковку). А в голове обрисовал бы обстоятельства, в которых строчка pissing on my toes способна обрести достойную накала визуализацию. Когда едешь на машине, приходится порой притормозить, выйти на обочину, потоптаться, растолкать ветки, засобираться уже обратно — и тут-то вдруг обнаружить в поле своего зрения придорожный крест. Осознать всю нелепость соседства процесса собственных отправлений и места чьего-то упокоения. Memento mori без чрезмерной литературщины; знакомое, неловкое, горьковатое.

Under every stone
Lovers sleep alone
Alone

Для самих Low — по крайней мере, на сто процентов для Алана — песня занимала особенное место: до предпоследнего тура Pissing часто игралась на концертах, причём с годами получала всё более эпическое воплощение: нарастание интенсивности, что и в альбомной версии делало погоду, вживую обрело форму трогательного нойзового терзания. Можно найти вариации качеством и получше — но пока не отыскал другого ракурса, с которого привычная попытка А. пошептать что-то сокровенное в гитару (отметка 8:18) тоже выглядела бы как натуральный act of kissing. Безумие.

Надеюсь, прошлый пост вас не обескуражил — как обескуражило меня однажды утром известие, что я был удостоен награды «гимназист года», причём непонятно когда и непонятно даже за что: это был одиннадцатый класс, ходил я на занятия редко, но подушка былых моих заслуг, видимо, убаюкала господ учителей. Это был январь 2010 года: тогда вышел сериал «Школа» Гай Германики, и я как раз застал на уроке диспут в духе «смотрел(а) краем глаза, но немножечко осуждаю». Я тогда совсем не соотносил себя с опытом, показанным Г. Г., витал где-то в облаках и под облаками в бесконечных прогулках — и в миг объявления известия о титуле выработал презрение к любым регалиям и «успехам в жизни», приметив, что достаться они могут ни за что; другое дело, что от тщеславия и жажды личной похвалы такой защитный механизм не уберегает — но это уже другой разговор и другие истории.

Что же я слушал в январе 2010 года? Слыл постпанк-боем до того, как их по городу стало больше, чем один или (ладно) десять; ближе всех была готическая ветка, на самых причудливых её станциях: однажды ночью перед ранним выездом на олимпиаду я стоически выслушал альбом «Закрыто» того же Борзова (а это час времени и песни по десять минут каждая, про каких-то мутантов и декадентов; самая лютая штука у сольного Н. Б.) — ну и без тёмной трилогии Роберта Смита, только что узнанной, разумеется, было никуда. Из альбомов-новинок того месяца интересовали A Silver Mt. Zion, Xiu Xiu и (помните таких?) These New Puritans: спустя годы только зыс ис аттак мьюзик напеть и могу, поэтому если у кого-то из читателей осталась крепкая ностальгическая связка с этим феноменом, напишите постик, я бы почитал; 15 лет альбому — хороший повод. В моей памяти он по этой песне и отложился: как фальстарт брекзит-кора с духовыми инструментами и дурацким сэмплом скрещения ножей; перемудрённость не по росту, к которой всё же нет-нет да вернёшься, как видим.

Захотелось поделиться переживанием, раз уж всё равно пока тут беззастенчивый вестник личного (рассказ про альбом из января-2015 этим вечером был буквально на подходе, но по понятной причине отложил). Короче, буквально неделю назад меня нехило так встряхнул пост Сергея Мезенова с титровой песней из Lost Highway, без всякой подписи и с парой разбитых сердец реакциями — я тогда реально на минуту подумал, что Линч откинулся (и, кажется, впервые в жизни задумался, что он вообще-то не вечен), но быстро выдохнул, т. к. по логике даты пост был приурочен к очередной годовщине рождения Боуи. И всё равно подумалось уже тогда: лучше, чем эта финалка, метафорической визуализации проводов именно этого Дэвида не придумать. Но кто же знал, что до них так недолго.

(Впрочем, ладно — погрустим немного, да и дальше в странствие, ловить свою большую рыбу.)

По неосторожности выглянул в окно. Рыжие лужи выглядят так, что сразу захотелось отчистить плиту — пусть хотя бы на кухне не будет таких разводов.

Январь 2015 года ощущался беззаботнее — по крайней мере, чувства дома у меня не было. Универ я покинул за полгода до диплома — выгнали, нехотя, но я выкрутил ручки безразличия к учебному процессу до максимума; плана Б никакого — и спустя декаду лет жизнь своими поворотами регулярно даёт понять, что я до сих пор его не придумал. А тогда анестезию от ключевых вопросов бытия и быта давали концерты; один из таких случился в недолго жившем тульском заведении In Friday We Trust.

Кажется, именно тогда с меня облез первый слой юношеской краски снобства: ещё в ноябре четырнадцатого я мог позволить себе дважды купить билеты на Swans (первый раз увели ноутбук вместе с е-билетом, пришлось в день концерта вставать в очередь) — и вот теперь иду на локальный привоз в шаговой доступности. Выступали «Чёрная речка» и Рита Вихрия; «Речка» интересовала скорее ради потехи (вот так: в 2010 году взахлёб слушал «Кьёр», теперь же появление думерской волны вызывало странные чувства — в зале слов слышно не было, что негативно подкрепляло мой стереотип о невнятности высказывания конкретного ансамбля), зато на Вихрию пришёл целенаправленно.

Если охарактеризовать одной — стилистически перегруженной, как всегда у меня — фразой то, что делала Рита (проект вроде несколько лет на публичной паузе), я бы назвал эти треки походно-интеллектуальным лёгким дэнсом. Походным — потому что Риту в том сезоне можно было попеременно застать в Сербии, Петербурге, Кирове и её родном Великом Новгороде. На слух частота перемены мест, конечно, чуется: в пяти песнях мини-альбома «100 и 1000» (тогда в Туле состоялся их предрелизный дебют) нашлось место финскому шампуню, идеологическим различиям двух Корей и Марине Абрамович, а ещё каверу на Найка Борзова (да, опять он!): в вариации Вихрии лошадка с заботой о потребителе везла кофеин. Разумеется, вайб путевой заметки мне во всех этих вещицах и пришёлся когда-то по вкусу; да, возможно, именно сокращение личной дистанции в текстах Риты пропорционально сокращает и их дружелюбие к слушателю — но даже в мире, где в нише плясок под слова и отсылки уже вышел альбом «Раскраски для взрослых», успела понравиться и разочаровать публику группа «Комсомольск», мне всё ещё по душе никто из них, зато по душе песенный говор на грани диалога, который не боится упустить шанс стать растиражированным, быть слегка нескладным и по структуре не дотягивать до идеала учебника поэтики.

Зато учебник Шестиминутных песен, в-которые-проваливаешься (и который я сам себе придумал в 2009 году, когда рехнулся от мощи депешмодовской In Your Room длиною 6:26), достоин наличия в нём трека Вихрии «Ариран», любимого с того ипи — да и вообще. «Однажды Северную Корею в моей душе победит Южная», — утверждает вкрадчивый голос под бесконечный ориентальный перелив, а мы грустно проживаем момент, когда комментировать вслух подобный оптимизм становится себе дороже. Но песня-то — ах.

Через десять минут по расписанию медитейшн имени ловца-большой-рыбы: как раз осталось время прикончить свой странный ностальгический цикл.

Январь 2020 года припоминается смутно: на новогодние сижу за световой пушкой, моя задача — два раза за два часа на что-то там нажать, спустившись с наблюдательной точки в зал (порядок и смысл действий не воссоздам: погребены под толщей времён); потом обед, ещё один подход — и идёшь себе, поёживаясь, в жилище. Задрипанная трёхэтажка уже не ощущается домом: платить как всегда нечем, ресурс выкручивания исчерпан, рано или поздно съеду, начинаю мысленно прощаться с пространством.

Съезжаю в первые дни пандемии — в квартиру, где вырос и куда до сих пор возвращаюсь всякий кризисный раз. Все будни сводятся к ритуалу ежедневного обмыва по пиву-два-три; домоседство куплено за статуэтки и выпрошенные деньги у чувака, который сам, как потом выяснится, должен миллионы; всё лето сквозь немоту из меня лезет порождённое скукой заточения искусство нагловатого смолл-тока (осенью харахорюсь вокруг да около, воздыхаю попеременно по всем, при этом робею позвать на свидание, в итоге зовут меня). Занавес.

Главная — и, возможно, единственная основополагающая для меня — песня второй год подряд с весны девятнадцатого, зудящий мотив: здесь больше никогда и ничего не будет. Но что-то ведь есть и за чертой этого навязчивого чарта. В основном это нечто не относящееся к действительности; желательно костюмированное и театральное: жизнь как карнавал, чему учил нас то ли Bahh Tee, то ли Бахтин, то ли Сергей Пахомов. За Le Groupe Obscur в 2020 году благодарю нелюбимую никем корпорацию спотифу, пришедшую в Россию в тот год и подружившую меня с плейлистом М., где они оказались — грустные пятерняшки Кокто с (как часто, к сожалению, бывает) одним из всего лишь двух мини-альбомов. Мало, но в тельняшках, ношенных в ещё более медленном темпе группой «Снель»: что-то такое тоже грустное, сонное и непонятно на каком языке. Песни можно начинать с самой первой. Покружить по былому — ну, и идти в новое, непонятное, где опять кто-нибудь не выживет, кому-то будет очень плохо, но будет и кого пожалеть, и кого приголубить, и за кого порадоваться, и кому/чему улыбнуться.

У меня всё.

wjerstean — raspad (2024)

Из старого года по-прежнему нагоняют события: внезапно выяснилось (на бэндкэмпе у меня больше нет аккаунта, поэтому фокуса внимания тоже нет), что у Лизы Викторовой — она как раз пела здесь больше никогда и ничего не будет — в декабре вышел альбом под очередным псевдонимом. Насколько я понимаю, после многих лет отдельных песен и совместных работ здесь теперь уже сольный дебют — поэтому вместо того, чтобы просто слушать и внимать, сперва есть побуждение всю дорогу делать скидку: такого вкрадчивого свойства звуковые ландшафты — с шумами, шорохами, синтезаторными пэдами и полушёпотом — давненько стали мировым золотым стандартом, и измерение личного высказывания при их прослушивании в сотом варианте непросто бывает расслышать, но в конкретном случае рулит и решает понятность истоков, знакомость ситуации: переезд в другую страну, упомянутое (просто как факт) в описании преследование и, как следствие, создание материала в довольно прессинговых обстоятельствах — два-три штришка, и уже на физиологическом уровне чуешь, что здесь к чему, а от вещи под названием «breathing slices» начинаешь сам понемногу разваливаться на живые куски, словно от знаменитой «песни гвоздя» Манагера — только уже по-всамделишнему, надолго, без крена в минутно-перфомативное.

Но общий вайб здесь не гнетущий, а скорее терапевтический, словно путь стоика сквозь ночь: во второй половине встречается даже название трека «i pust»; интересно заострить внимание на кавере — таковым тут выбрана песня Clan of Xymox, группы, самой, быть может, типично-готичной (в положительном смысле) из всего каталога лейбла 4AD: от текста Creature веет сколь романтическим, столь и прозаичным ужасом — мир людских взаимоотношений рисуется как пространство отчуждения, где способность одного легковесно отделиться равняется боли разделения у другого, а свято место если пустеет, то лишь для того, чтобы заполнить пустоту проклятьем вслед. Но это зона чувств, а они рано или поздно истончаются, трансформируются, чтобы смениться новыми словами, ситуациями, диспозициями; мёртвое и живое, проработка и рецидив, плен собственного тела и порывы уклониться от него, создание и распад — всё сменяет и дополняет друг друга, заканчивается и не кончается. Возможно, именно поэтому бесконечные вариации стилистически знакомого едва ли теряют свойство бесконечно цеплять.

Оценка: 6.5/10

Kathryn Mohr — Waiting Room (2025)

Ещё одна по-тёмному заряженная авторская песня; на этот раз релиза в первые недели года я прямо ждал. Альбом, на котором акустические призраки Cat Power соседствуют с тревожной обработкой сообщения на автоответчик, записан за месяц в исландской глуши на заброшенной рыбной фабрике. Половину здания освоили художники; будет ли что-то сделано с другой половиной, неясно — и, надо полагать, на границе архаики и реновации блуждает много необжитого и вытесняемого.

Предыдущий альбом исполнительницы продюсировала Мэдлин Джонстон, известная под сценическим именем Midwife — но теперь для постижения мрака и достижения нужного уровня реверберации Мор хватило собственных усилий: тексты загадочны и случайны, и всю погоду делает атмосфера оставленности наедине с собственными мыслями и помещением, в котором всего пятнадцать лет назад доживало свои дни местообразующее предприятие (при взгляде на лампочки с обложки гложет мысль, что вдовесок к паре снимков в соцсетях не помешал бы отдельный фотопроект о локации — но, видимо, что-то одно: либо песни, либо стулья). Чуть подробнее о создании Waiting Room можно прочитать в интервью вот тут; из того же источника можно узнать, что песни для альбома рождались в том числе из размышления над опытом одиночества и принятия, что кто-то новый может появиться и этого кого-то придётся впустить: пять лет без человека рядом вдруг заканчиваются, как только отпускаешь мысли о том, насколько ты форевер элоун — плавали, знаем, шлём дистанционный понимающий привет.

Кому можно рекомендовать: лицам, для которых Этель Кейн — слишком forever Elon, чтобы слушать её полуторачасовой мини-альбом.
Оценка: положительная.

(Waiting Room на стриминг-платформах.)

За тридцать два с половиной года кто только ни пытался обратить меня в японство — но смог только он. Сусуму Хирасава в 1990-х, кажется, был настолько хорош, что задним числом изобрёл способ слушать группу Shortparis без опасения замараться — да ещё и включил у неё турборежим (с отметки 01:28 разгон просто королевский).

Конечно, рифм, потешных и не очень, отсюда можно вымучить сколько угодно — всегда ведь тянет к знакомым архетипам, а тут обнаруживается Фадеев+Гэбриэл в одном обличии, и тоже за пределами студии с таким вайбом, что о чём-то, кроме музыки, лучше его не спрашивать. В прошлом году справил семидесятилетие, выпустил очередной альбом — но главным достижением останется удача торжественно и технологично отпеть двадцатый век, да так, что когда под угрозой двадцать первый, эти песнопения по-прежнему тянут на саундтрек для ночи перед рассветом. Альбом 1998 года — и во вторую очередь два-три альбома, что вышли перед ним — рекомендую рьяно и всячески; он точно есть на чужеземных сервисах, иные придётся поискать тщательнее, но диванный диггинг того стоит: мне кажется, Хирасаве удалось тогда отыскать оптимальную формулу той звуковой поп-утопии, что вела за собой отдельными тропами и Бутусова с Кормильцевым времён «Яблокитая», и Фадеева с Линдой времён «Вороны», и Мадонну с У. Орбитом периода «Ray of Light», и кого только не (да любого страждущего, чего там) — а в итоге, вероятно, довела только тихого незнакомца, который пришёл и всех уел, и никто ничего не заметил; ну и не страшно.

Ночная рубрика «оооо, спарксы»: пока одних восьмидесятилетних мы по очереди теряем, другие бьются с жизнью насмерть — братья Маэл по-прежнему работоспособны и обещают в этом году альбом. А в ожидании предлагают такую вот привычную для себя гипнотическую считалочку — но подвох-то чуется: в этом январе простые фразы с вежливым наказом гнуть свою линию слушаются (да и выглядят: см. обложку) как-то зловеще.

(Не) встретились как-то немец и англичанин; в инициалах обоих фигурировали буквы R и H — и оба затрагивали в своих треках тему велопроменадов: один (Ральф Хюттер из Kraftwerk) сделал это — как гласит легенда — своей обсессией и отпугнул от себя коллег, потому что во время очередного заезда упал, очухался в гипсе — а когда пришёл в себя, первым делом задался вопросом не о судьбе группы, а о судьбе велика.

Разуму (и телу) другого, Ричарда Гарольда Кирка, повезло больше — он отделался семью тематическими минутами в 1994 году, зато следы этих минут потом отыскивались в его дальнейшей дискографии, давая понять, что лучшее осталось позади именно тогда; то лучшее, что возвращается уже не в виде озарения, но в виде Тени, призрака.

К чему я это? Провёл неделю с альбомами лейбла Kompakt и день с альбомами лейбла Warp — и с возрастом всё меньше понимаю смысл существования первого (кроме сбычи тщеславных мечт г-на Фойгта сиять на блеклом фоне своих подопечных), но всё крепче уважаю второй.

Что ж. Издание The Quietus не стало дожидаться завтрашнего дня, чтобы отметить тридцатилетие третьего альбома Slowdive — ну, и мы здесь тоже не дотерпим; за окном погода сейчас под стать усталым звуковым скетчам, которые выдал на «Пигмалионе» лидер коллектива Нил Халстед: в феврале 1995 года на полках музыкальных магазинов под привычным именем группы очутилась скорее сольная контрольная работа по меланхолии, чем привычный командный труд.

Принято считать, что Pygmalion — это ещё одна вариация истории о весьма истратившемся и слегка сумасшедшем создателе рок-группы, то ли всеми брошенном, то ли самовольно от всех убежавшем — и отчасти это так, слух не обманешь: оказавшись в положении сам-себе-дирижёра, Халстед избавляет музыку своей группы, причисленной к первопроходцам шугейза, от лишнего шума, а формат былого унисонного пения с вокалисткой/гитаристкой Рэйчел Госуэлл переводит в одиночный разговор обоих по отдельности со стеной, от которой эхом отскакивают слова. С другой стороны, в отличие от иных добровольных затворников музыкального мира, типа Кевина Шилдса или Брайана Уилсона, наш герой оправился от помутнения молниеносно: спустя несколько месяцев трое из пяти участников Slowdive во главе с Халстедом основали новую группу, Mojave 3, в рамках которой попытались помножить юношескую наивность на стилистику радийного кантри — и вполне преуспели.

Пик интереса к Slowdive как к группе, которой они были до и после «Пигмалиона» (триумфальное воссоединение состоялось в 2014-м и длится по сей день), остался лично у меня в весьма далёком прошлом — в то время как чёрная метка признательности конкретно к этому альбому навсегда со мной. Если вконец придираться ко всему сущему и загоняться в буквализм, то мало ещё чему на свете настолько впору будет термин пост-рок: в сравнении с «Пигмалионом» поздние Talk Talk кажутся форматной радиомузыкой, в которой подавляющую часть времени хотя бы фигурирует ритм-секция — в то время как у треков Slowdive в 1995 году нет за парой исключений ни основы, ни опоры, ни надежды. Это совершенно не говорит нам о гениальности метода — тут просто случилась остановка в пустыне запутавшегося человека, причём запутавшегося именно слегка, зато исторически вовремя: вслед за ренессансом гитарной музыки по логике обязательно должны были последовать публичные кризисы — и случаи их героического спустя годы преодоления.

Вышел ли хэппи-энд у истории с мифом о «Пигмалионе», вопрос по мне риторический: одно дело помещать альбом в контекст вынужденно (и, как казалось долгие годы, навсегда) прерванной биографии знаковой группы; другое — осознавать, что на деле у этого сюжета ни пауз, ни завершения не оказалось. Тогда Pygmalion, словно пассажир общественного транспорта в центре города в час пик, не обнаруживает для себя места — и тут уж всё равно, нёрвос трекс фор ноубади или лав-сонгс-он-зэ-рэйдио; трамвай проследует со всеми остановками, будьте бдительны и внимательны, о подозрительных самовыражениях больше не сообщайте своему лейблу. Но шутки шутками, а желание творца быстрее отряхнуться и идти дальше всегда стоило бы понять и принять — в конце концов, жизнь ввиду своей мимолётности реально не стоит затяжных огорчений; уже и мне-то с возрастом Pygmalion начинает слышаться не образцом трогательного и хрупкого саунд-дизайна, а скорее саунд-пастишем загрустившего молодого человека, вместо которого всегда отыщется что послушать из тех времён.

Пока вечером мир смотрит понятно-чьё кислотное видео (Йорка с Притчардом, если что), мы тут обращаем взоры на не менее отбитый аудиовизуальный контент — аккурат для тех, кто в фэнтези-раскладах хотел бы видеть реверансы каталогу WARP скорее от Скотта Уокера, чем от радиоголовы с радиорынка.

Судя по второму подряд крепкому — слово «отличный» расходовать не будем — синглу, у Хэйли Фор есть все шансы (вслед за Кэтрин Мор; рифма, достойная лимерика!) порадовать альбомом в копилку годового чарта Постмузыки. Ждём 14 марта.

[И в тот же день, кстати, выходит альбом Евгения Горбунова под вывеской Интуриста: если судить по бодрому мультикультурному настрою автора и упоминанию, что материал записан максимально кустарными способами из возможных, выслушать аж 69 (!) минут такой музыки будет как минимум любопытно.]

Мальчик: Достать чернил и плакать
Выросший мальчик: Достать из шкафа пиджак и врубить рокси мьюзик

Ну, или так: рано или поздно в жизни наступает странный период, когда в любой непонятной ситуации включаешь песню Брайана Ферри про непонятную ситуацию.

(Когда/если автору этого канала станет лучше, про сольные проделки Человека-костюма надо бы, конечно, поговорить; по следам напоминалки от коллег по телеграму много слушаю в последние дни).

Очень правильным вопросом задаётся сегодня телезритель из Шеффилда.

Об этом и многом другом — в нашем слегка эйджистском обзоре.
⬇️⬇️⬇️

Pulp — Spike Island
жанры: art-pop, chamber pop / single / music video
🕴🏽🎤🌳
1998 год. Выпустив в свои 33 песню-идеальное оправдание стариковства, Джарвис Кокер дал время смириться, что скоро описанный момент наступит и с ним. 2025-й. Самое грустное в новом, крепко-классическом сингле пульпы — сам фронтмен: акцент от проблем с фрикциями сместился на проблемы с дикцией; преклонный возраст — тоже секси, так и хочет донести до нас своим присутствием Джарво, но даже с многолетней подготовкой эта мысль пока что невыносима. Альбом (первый у Pulp с 2001-го) выходит 6 июня; есть время адаптироваться.

Michael Gira & Kristof Hahn — The Merge (Live)
art-rock, singer-songwriter / live video
👨‍🌾🦷🦢
Неделей ранее, 30 мая, в который раз попрощаются с публикой Swans: подытоживая очередной цикл творчества, Майкл Джира пообещал впредь не шуметь и намекнул, что следы будущего, более спокойного, звука проекта стоит искать на новом альбоме. Очередную песню оттуда проспойлерили на концерте: многолетний напарник Майкла, Кристоф Хан восемь минут наигрывает на лэп-стил-гитаре что-то арт-роковое и благое, потом со стаканчиком появляется фронтмен и голосит так, будто по утрам ежедневно жуёт булыжники — вот у кого ноль проблем с артикуляцией (и интонацией) даже в 71 год. О других проблемах повествует сама песня; всё ещё не представляю, как ужасно носить такое в себе.

Мегаполис — С прочностью нитки
art-rock, post-rock, spoken word / album
👩‍🎨☔️☀️
«Мегаполис» тоже вернулся с очередной попыткой прощания. Однажды я видел, как Олег Нестеров на концерте группы остановил напарников, поскольку расчувствовался — и песню пришлось переигрывать заново; теперь, кажется, нервы стали покрепче, и битый час нам наговаривают о смерти и перерождении, не забывая улыбнуться, но даже не думая останавливаться. Очень сложный альбом — не потому, что музыка подходит ещё на полшажка, допустим, к Tortoise и прочему умненькому раннему построку, но ещё и потому, что звучат эти песни как нарочно незавершённые, и идеальный поток инструментала не сразу мэтчится с хмурым стихотворным потоком сознания фронтмена, поэтому слушателю (если он намерен продраться) придётся провести над собой некоторую работу. Со второго раза лично мне это удалось; с третьего — скажу, что сильнее в этом году не слышал почти ничего. После такого хоть мир сворачивай (что мир и сам, к несчастью, делает потихоньку).

Жарок — Мьюзик мейкер
norm indie rock / music video
😱📈🎸
Откланяются старики и уйдут в закат, но что же останется нам? Подсказка — у группы «Жарок» (без поста в другом канале так бы и прозевал этот клип; спасибо, Дмитрий!).
«Мьюзик мейкер», песня, много лет любимая фанатами (и мной безоговорочно, если выбирать из репертуара одну) наконец-то официально вышла и обзавелась видеорядом: в нём происходят максимально странные танцы в почти пустом ДК и за его пределами; если воспринимать зрелище в лоб, выглядит будто апология эзотерики и прочих полузапретных теперь вещей — но мне показалось, что перед нами наглядная метафора музыкальной сцены: максимально странные люди приходят на максимально странные гиги послушать странную музыку, которую никто — в том числе все они сами — не очень понимают. Мне понравилось; кажется, это самый честный взгляд на российскую (да и не только) инди-поляну изнутри неё самой.

[К слову, ещё немного о здешних — наши любимки из «Нелюдимки» пишут второй альбом, а в воскресенье играют в Питере.]

Stereolab — Aerial Troubles
eto klassika, eto znat' nado / single / music video
👩‍⚕️👨‍⚕️🎹🎼
Самый короткий рассказ Хемингуэя тейк недели: делать ататата клипам старших за AI-картинки — максимально странно и некрасиво; ладно бы за AI-звук. Уважаемые комментаторы, лучше насладитесь моментом: Летиция, Тим и прочие сотрудники легендарной лаборатории не только вернулись и выпустили максимально старательную песню, но ещё и расписали нам за ВСЕ свои синтухи (ладно, не за все, но жест крайне уважаемый). Гив э хэнд, иф ю кэн, как советовал уже упомянутый классик.

The Ex — If Your Mirror Breaks (2025)
art-punk | album

Не будем больше про релизы очевидные и вероятные: за сутки бедный читатель проскроллил минимум десять постов о Pulp, а за неделю минимум пять о «Мегаполисе» — ей-богу, конспекты я не списывал, методичек не открывал, музыку сейчас слушаю на уровне прожиточного минимума, поэтому все совпадения случайны, но предсказуемы. И всё же про ещё один альбом недели я забыл; записан он быстро, за три коротких дня прошлого года: по обыкновению, привитому продюсером Стиви Альбини, с которым эти музыканты когда-то работали — и теперь посвятили свою новую работу его памяти.

Голландцы The Ex отводят на запись своих альбомов от силы пару дней, зато в целом спешить им некуда — состав группы стабилизировался шестнадцать лет назад, комфортная музыкальная формула (леонид-фёдоровские запилы и наигрыши, монотонность сродни экстазу, баритон-гитара вместо баса) была найдена ещё на рубеже столетий. Но времена такие, что выбьют из колеи любого; собственно, любого и выбили, тем удивительнее видеть любую стабильность. Свежий — первый с 2018 года — альбом The Ex называется «Если ваше зеркало треснуло» (да простятся мне вольности перевода) — и с первой же песни демонстрирует карнавальный стоицизм своих авторов перед лицом разгулявшейся стихии. Предводимый ныне-слегка-за-семьдесят мужчиной в бриджах Терри Хесселсом, ансамбль начинался с азбучного анархопанка — и с годами оставил себе шум, но подрастерял в ярости: в какой-то момент изначальный вокалист G.W. Sok оказывался у микрофона реже приглашённых гостей, группа и он расстались, а новым автором текстов и вокалистом стал Арнольд де Бур из дружественного коллектива Zea — и подарил The Ex вторую жизнь. В этой жизни альбом может начаться с поэзии Уолта Уитмена, американского человека-фонтана, человека-праздника из XIX века — и захлебнуться слезами родом из чего-то фольклорного, когда к микрофону подойдёт барабанщица Катерина.

Это детали, по которым поздних «эксов» всегда сможет опознать человек, с их творчеством знакомый — но проблема восприятия альбома и новичком, и бывалым кроется там же, где и преимущества: в этой атмосфере бесконечной инструкции-по-выживанию под лихую музыку можно не найти выход, зато порядочно так устать. Когда де Бур поёт «It's time to rebuilt the ark», хочется поиграть смыслами и нарочно не разобрать, что же он имеет в виду: то ли зовёт перестроить ковчег (ark), то ли что-то сделать с аркой ([character] arc) персонажа — но суть понятна: нам хотят сказать, что все перемены — в сердцах, бег на месте — общеукрепляющий, жизнь — неизбежна, а если повторять себе, что всё великолепно, эту идею как минимум рассмотришь, как максимум — в неё поверишь. Сомнительно, но окей; к примеру, мне сейчас такого адд-она к общему подъёму бодрости духа вполне достаточно.

Оценка: 7.5/10