— Ах, сударь… — вновь донесся хриплый шепот моего несчастного сокамерника, и я, словно очнувшись от тягостных раздумий, овладевших мною, как цепями, повернулся к нему. — Саван смерти… вот что ныне охраняет нас. Придет час, и она сомкнет свои костлявые пальцы на нашем горле… задушит. Я же, полагаю… удостоюсь чести покинуть этот мир прежде вас… вместе со своей гнилой хворью…
— Не каркайте, словно ворон, предрекая беду… — ответил я с нотой тревоги, ибо мрачное настроение, окутывающее моего сокамерника, вызывало во мне все большее беспокойство. — Чем больше слов гнили извергается из ваших уст, тем слабее делаетесь вы. Разве не жаждете вы увидеть, как нашего похитителя схватят и предадут мучительной казни? Разве не это должно быть причиной вашего стремления к жизни?
— Вы… слишком многое позволяете голосу своему. Насколько же в сей натуре своей вы…беспощадны к самому себе. Увы… вороны и вправду кружат над нами, словно ожидая добычу…

Он увидел тьму, скрывающуюся за маской света, и это знание, по видимости сей, сломало его…
— Ложь… — прошептал он, — Ложь проникла во все сферы нашей жизни, отравляя души и лишая надежды. Ложь священников, наживающихся на чужом горе, ложь правителей, погрязших в коррупции, ложь врачей, отказывающихся лечить бедных…представьте. Пробегитесь одним лишь воображением своим по картине сей. Разве не вызывает у вас то каких-либо чувств…?
Кашель снова прервал его. Кровь, темная и густая, стекала по его подбородку, оставляя зловещие следы на его грязной рубашке. Он задыхался, хватал воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба.
— Всё то… — продолжал он, даже не позволяя себе передохнуть, схватив плечо моё трясущейся рукой своей да притянув меня к себе, дабы я получше разбирал слова средь раздирающей уши сиплости в бормотаниях его, — всё то, сударь, …я своими глазами видел…