Он увидел тьму, скрывающуюся за маской света, и это знание, по видимости сей, сломало его…
— Ложь… — прошептал он, — Ложь проникла во все сферы нашей жизни, отравляя души и лишая надежды. Ложь священников, наживающихся на чужом горе, ложь правителей, погрязших в коррупции, ложь врачей, отказывающихся лечить бедных…представьте. Пробегитесь одним лишь воображением своим по картине сей. Разве не вызывает у вас то каких-либо чувств…?
Кашель снова прервал его. Кровь, темная и густая, стекала по его подбородку, оставляя зловещие следы на его грязной рубашке. Он задыхался, хватал воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба.
— Всё то… — продолжал он, даже не позволяя себе передохнуть, схватив плечо моё трясущейся рукой своей да притянув меня к себе, дабы я получше разбирал слова средь раздирающей уши сиплости в бормотаниях его, — всё то, сударь, …я своими глазами видел…

Он вцепился в руку мою с такой нечеловеческой силой, что кости мои затрещали под натиском ледяных пальцев. Кашляя, словно их последних сил пытаясь выпустить кровь из горла своего, задыхался, бился он, тогда, как я не осмелился и шевельнуться, не дерзнул даже слова молвить. Вот и сидел в молча, так и желая подкрепить его, дабы боролся он, пока уста его не задрожали от облегчения, или, по крайней мере, так чудилось мне…

— До свидания, друг мой… — прошептал несчастный, и голос его исторгся из самых недр агонии, едва различимый в кромешной тишине. — …до свидания…

Порой, оглядываясь, я замечал в углу лишь ту самую мертвую крысу, о коей он твердил, обглоданную до костей, что, словно в насмешку, свернулись в уютный клубок, оплетенный липкой паутиной. Глаза ее, пустые и черные, казалось, неотрывно следили за мной…
Стены камеры казались все ближе, словно они сжимались, стремясь раздавить меня, лишить остатков воздуха. Я чувствовал, как разум мой, словно испуганный зверь, готовится покинуть мою самую плоть, оставляя лишь зияющую пустоту.