И в этом вихре страданий и галлюцинаций, первобытный, всепоглощающий страх смешивался с нездоровым, извращенным восторгом, предвкушением открытия, которое могло бы не просто перевернуть, но сокрушить все представления человечества о вселенной и о собственном жалком, ничтожном месте в ней, низведя его до праха.
Но старое оборудование хоть и было верным слугой давно минувших лет, уже явно не справлялось. Оно, сие творение ограниченного человеческого гения, было создано для фиксации известного, для осмысления понятного, для взирания на привычные, предсказуемые циклы светил. Но не для проникновения в неизведанное, не для улавливания тех первобытных, отвратительных вибраций, того, что едва ли существовало в привычном, трехмерном измерении, что не могло быть ни измерено, ни осознано, ни даже помыслено. Сердце мое, что ранее трепетало от чистого, незамутненного научного рвения, теперь колотилось в груди, словно плененная птица, снедаемое безудержным, лихорадочным желанием увидеть больше, постичь глубже, заглянуть за грань дозволенного, в бездну, из которой не возвращаются.

— В таком случае, сударь, — начал он, и каждый звук, казалось, источал нечто вроде отдаленной, неизбывной скорби, словно он соболезновал не мне одному, но всему сущему, что когда-либо дышало под безразличными звездами, — стоит мне вас предостеречь. Ежели сие земное бытие, с его мельтешением призрачных теней и эфемерных страстей, более не способно озарить ваши истощенные чертоги, то поведаю вам, кто есть Ткач.
Его самого, сию бесформенную сущность, в лицо вы не узрите, ибо для смертного глаза нет таких очертаний, что могли бы вместить его бескрайность. Однако часто пред людьми, что дерзают заглянуть за завесу мироздания, предстает Он, или, быть может, Оно, как нечто ослепительно светлое, что ваши немощные языки именуют «Белым Адом». Поговаривают, и это лишь бледный отзвук истины, что Его облик, если это можно назвать обликом, невыразим, он подобен не криволицему чудовищу, но скорее вихрю из сотни забытых звезд, чьи огоньки давно погасли в безмолвном небытии, а прах смешался с эфиром Вечности.
Когда же некая тонкая дисгармония проникает в Ее бескрайний, непостижимый покой, когда нечто постороннее пытается нарушить бесшумный ритм Ее извечного труда, Оно, это Сознание-Ткач, расправляет свои незримые, но ощутимые для духа щупальца. И сии щупальца, что несут на себе не «горы рук», но скорее бесчисленные сплетения нитей, что образуют бесконечность дланей, неумолимо, с холодной, всепоглощающей предопределенностью, собирают каждую попавшуюся звезду, каждое мелькнувшее существо, каждый отголосок разума, и вплетаютсие все в Его же Ткань, что простирается безмерно, без начала и конца. И сей процесс длится, как шепчут древние отголоски, сквозь неизвестные, неисчислимые вечности, что прошли и еще пройдут.
Эта самая Ткань — она и есть пространство наше, сие зыбкое полотно бытия, что часто упоминают ваши философы в своих тщетных изысканиях. Ей границ нет, равно как и нет границ у Того, кто сию Ткань ткет, ибо Он — есть Все и Ничто одновременно. А ткет — Вечность-Мать, Хозяйка всего сущего, чье дыхание есть само бытие, чье безмолвие — закон. Именно Она именуется этим самым Ткачом, однако Ей, сией всеобъемлющей сущности, все безразлично. Мы, с нашими короткими жизнями, нашими ничтожными переживаниями, нашими криками и шепотами, в Ее бездонных очах такие же, как и мурашки в наших, ибо мы суть лишь exemplar fugax, pulvis ephemerus (Мимолетный пример, мимолетная пыль — лат). Полчища Ее рук, что, подобно призрачным ветрам, способны расплести то, что сплетено, или, напротив, сжать в комок саму субстанцию бытия, почти не используются Ею для дел, что вы именуете «корыстными». Нет. Она лишь ткет, в безмолвном, непрерывном труде, на протяжении всей той бесконечности, которую угодно Ей прожить. И Она не отстает от сего извечного ткачества ни на миг, ни на одно дыхание, ибо сама Она есть Ткачество, не знающее ни покоя, ни устали, ни прерывания.