Со скорбью вынужден признать, друг мой, что мои упования на скорое прекращение этой ужасной эпидемии – лишь тень былой уверенности. Как ни пытался я обмануть себя призраком надежды, тщетно. Пророчества местного знахаря о конце этой зловещей тирании оказались лишь пустым эхом, звучащим в развалинах моей веры. Истаяла вера в благой исход, но я не прекращаю поиски спасительной искры, что станет исцелением как для смрадных трущоб, так и для блистающих роскошью районов…


Обитатели этих трущоб, тени, скользящие в лабиринтах убогих лачуг, были лишены не только заступничества сильных мира сего, но и самой надежды. Их разум, не омраченный бременем знаний, был исполнен лишь отголосками отчаяния, а речь, исковерканная нуждой и невежеством, с трудом поддавалась пониманию даже для своих же собратьев. Порой, даже мне, искушенному в человеческих страданиях, было не под силу различить в предсмертном хрипе этих несчастных хоть какие-то признаки осмысленности, кроме всепоглощающего ужаса перед неминуемым концом.
Тем не менее, движимый не то состраданием, не то мучительным любопытством к бездне человеческого падения, я, прибыв в Сент-Джайлс на шатком экипаже, за который вознице была уплачена сумма, граничащая с безумием (как будто иное возможно в этом проклятом месте?), я, скрыв под маской французского лекаря Люсьена де Жюи свою истинную личность (ибо кто поверит, что сын знатного явится сюда по доброй воле?), вошел в местный лазарет. Все, что я изложил в своем послании Оливеру, было жестокой, гнетущей правдой: лазарет этот – не более чем склеп, где живые погребены задолго до часа своей смерти. Количество несчастных, скопившихся в этом смрадном логове, было таково, что передвижение возможно было лишь мелкими, почти крадущимися шажками, словно боясь потревожить сон умирающих, или, быть может, разбудить в них ярость отчаяния.

Когда я приблизился, он вздрогнул, словно от прикосновения некоего злого феодала, и поник головой. Его волосы, некогда, быть может, и знавшие блеск, ныне напоминали спутанные нити, сухие и безжизненные, будто их коснулось дыхание могилы самой. Робким жестом он поправил истерзанный жилет, жалкую попытку сохранить хоть подобие приличия в этом омуте нищеты и порока, и я вопросил:
— Каковы вести на сей раз?
— Господин Жермен, – отвечал он, и голос его, ломкий и незрелый, дрожал от терзающей душу не то скорби, не то от непосильной ноши, что ему только ведома была, – Вы знаете его?
Я лишь молча склонил голову, и мальчик поднял взгляд в ответ на мой кивок. В его глазах плескалось отчаяние, знакомое отчаяние человека, потерявшего последнюю надежду.
— Он… умер, – прошептал он, словно выговаривая смертный приговор, – Совсем недавно. Несколько часов назад его не стало…