Со скорбью вынужден признать, друг мой, что мои упования на скорое прекращение этой ужасной эпидемии – лишь тень былой уверенности. Как ни пытался я обмануть себя призраком надежды, тщетно. Пророчества местного знахаря о конце этой зловещей тирании оказались лишь пустым эхом, звучащим в развалинах моей веры. Истаяла вера в благой исход, но я не прекращаю поиски спасительной искры, что станет исцелением как для смрадных трущоб, так и для блистающих роскошью районов…


Обитатели этих трущоб, тени, скользящие в лабиринтах убогих лачуг, были лишены не только заступничества сильных мира сего, но и самой надежды. Их разум, не омраченный бременем знаний, был исполнен лишь отголосками отчаяния, а речь, исковерканная нуждой и невежеством, с трудом поддавалась пониманию даже для своих же собратьев. Порой, даже мне, искушенному в человеческих страданиях, было не под силу различить в предсмертном хрипе этих несчастных хоть какие-то признаки осмысленности, кроме всепоглощающего ужаса перед неминуемым концом.
Тем не менее, движимый не то состраданием, не то мучительным любопытством к бездне человеческого падения, я, прибыв в Сент-Джайлс на шатком экипаже, за который вознице была уплачена сумма, граничащая с безумием (как будто иное возможно в этом проклятом месте?), я, скрыв под маской французского лекаря Люсьена де Жюи свою истинную личность (ибо кто поверит, что сын знатного явится сюда по доброй воле?), вошел в местный лазарет. Все, что я изложил в своем послании Оливеру, было жестокой, гнетущей правдой: лазарет этот – не более чем склеп, где живые погребены задолго до часа своей смерти. Количество несчастных, скопившихся в этом смрадном логове, было таково, что передвижение возможно было лишь мелкими, почти крадущимися шажками, словно боясь потревожить сон умирающих, или, быть может, разбудить в них ярость отчаяния.

Когда я приблизился, он вздрогнул, словно от прикосновения некоего злого феодала, и поник головой. Его волосы, некогда, быть может, и знавшие блеск, ныне напоминали спутанные нити, сухие и безжизненные, будто их коснулось дыхание могилы самой. Робким жестом он поправил истерзанный жилет, жалкую попытку сохранить хоть подобие приличия в этом омуте нищеты и порока, и я вопросил:
— Каковы вести на сей раз?
— Господин Жермен, – отвечал он, и голос его, ломкий и незрелый, дрожал от терзающей душу не то скорби, не то от непосильной ноши, что ему только ведома была, – Вы знаете его?
Я лишь молча склонил голову, и мальчик поднял взгляд в ответ на мой кивок. В его глазах плескалось отчаяние, знакомое отчаяние человека, потерявшего последнюю надежду.
— Он… умер, – прошептал он, словно выговаривая смертный приговор, – Совсем недавно. Несколько часов назад его не стало…


Жермен не был моим другом, нет, и врагом не был. Просто француз, изгнанный судьбой в этот сырой и неприветливый Лондон, словно проклятый скиталец, так и не сумевший обрести здесь пристанище, зацепиться хоть за какую-нибудь соломинку. Запутавшись в липкой паутине долгов, он нашел убежище в грязных трущобах Сент-Джайлса, в этой клоаке человеческого падения, дабы избежать еще более ужасной участи, быть может, острога или бесславной петли. Некогда я, движимый то ли жалостью, то ли тщеславным желанием почувствовать себя благодетелем, пытался облегчить его страдания, вызванные прикосновением холеры, но весть о его кончине все равно повергла меня в смятение, будто оборвалась какая-то важная нить в ткани моей собственной жизни.