От краха доткомов до господства платформ: как данные стали новой валютой [1/2]

В конце 1990-х годов интернет вошёл в фазу своего бурного развития. Как несложно догадаться, такая потенциально серьёзная технология вызвала огромный интерес у частных инвесторов, и предприятия, хотя бы на бумаге связанные с интернетом, получали значительные финансовые инвестиции, не имея реального дохода или проверенной бизнес-модели, тем самым надувая огромный финансовый пузырь (внутри которого зачастую не было ничего, кроме ожиданий самих инвесторов). Итак, стремительное развитие такой прорывной для своего времени технологии, как интернет, породил излишний оптимизм инвесторов, а компании, занимающиеся интернетом, выпускали акции, которые из за повышенного спроса у инвесторов постоянно росли в цене. Ожидания от будущих прибылей же превосходили реальную доходность, и когда становилось ясно, что компании не способны оправдать высокие финансовые ожидания, инвесторы распродавали свои акции, вызывая падение цены активов, за которым следовало ещё большая паника. Инвесторы в спешке выводили свои финансы из активов, создавая явление, которое принято называть "эффектом домино" - цены падали, а инвесторы, не желая упустить свою прибыль, массово распродавали акции, обваливая их до той цены, по которым они покупались изначально, и даже ниже. Так, например акции Yahoo в 1998 году находились на пике своей популярности, достигая цены в 118 долларов за акцию, и уже в конце 2001 года цены акций Yahoo упали более чем на 90%, достигнув примерно 8-10 долларов на акцию. Этому событию предшествовал резкий рост и отчетности компаний, где не было замечено реальной высокой прибыли, а значит, ожидания инвесторов не были оправданы.

Таким образом, крах доткомов предрёк серьёзные изменения для мирового капитализма. В последующие годы формируется то, что Срничек характеризует как "капитализм платформ" - специфическое для информационного общества явление, где "сырьём" для экономического развития являются данные/информация [A Hacker Manifesto, 2004. M. Wark]. Например, Amazon собирает огромные объемы данных о своих пользователях: какие товары они просматривают, что покупают, какие отзывы оставляют, сколько времени проводят на сайте и как реагируют на различные рекламные предложения. Эти данные анализируются с использованием алгоритмов машинного обучения, что позволяет компании лучше понимать предпочтения клиентов и предсказывать их поведение. Понимая необходимость в обладании информацией формируются и "платформы"; они создают инфраструктуру, которая позволяет другим взаимодействовать, обмениваться товарами и услугами, но при этом сами платформы получают основную выгоду от этого процесса. Капитализм платформ базируется на фундаментальной идее: использование данных для создания экосистемы, в которой сама платформа контролирует взаимодействие между пользователями, поставщиками услуг и продуктами. Это значит, что платформы не просто предоставляют услуги, но и становятся посредниками, которые извлекают основную выгоду из всех взаимодействий.

На фоне этого кризиса стал очевиден сдвиг в сторону бережливого бизнеса, который, в отличие от крупных индустриальных гигантов прошлого, фокусируется на максимальной эффективности при минимальных затратах. В сочетании с цифровизацией этот новый тип бизнеса становится более гибким и динамичным. Платформы, такие как Uber или Airbnb, воплощают эту модель: они не владеют значительными материальными активами, как традиционные корпорации, но используют цифровые инструменты и данные для координации услуг и взаимодействия с пользователями. Вместо того чтобы вкладывать капитал в производственные мощности, они делают ставку на данные, сетевые эффекты и алгоритмы, которые позволяют оптимизировать работу и минимизировать затраты. Ключевое преимущество платформ, перед традиционными бизнес-моделями, как отмечает Срничек, — состоит в том, что они располагаются между пользователями и создают площадку для взаимодействия. Это даёт платформам привилегированный доступ к данным и возможность контролировать каждый этап взаимодействия.

В последние пару месяцев, выкраивая небольшое количество сил и времени из ежедневных забот, я часто обращался к блогу Д.Дэвиса и еще раз к наследию Стеффорда Бира.

Дэн довольно часто пишет посты на темы очень близкие этому каналу, но два конкретных сильно выделились среди остальных в моих глазах:
1) Заметка о "Founder mode" -- в середине лета в узких кргуах стартаперов из кремниевой долины прогремели дискуссии о заметке Пола Грэхэма, посвященной собственно Founder mode: организационным методам управления небольшими технолгическими компаниями и подводным камням, которые встречаются на этом пути. Пол, проталкивая с протестантской прытью идею об исключительности "фаундеров", убеждает читателя в необходимости некого микроменеджмента: даже наняв хороших специалистов, руководителю часто надо врубаться в конкретику и менять структуру на ходу. Plot twist? Скорее всего он прав, но не в форме, а содержании (и вероятнее всего сам этого не понимает). Дэн, комментируя эти дискуссии, ссылается на "Глоссарий кибернетика" и определение "алгедонических сигналов", которые обладают высокой ценностью для системы, но при этом низкой частотой, и, вероятно, отправляются с уровней конкретных на абстрактные для реорганизации системы. Как пример: вы работаете в R&D офисе большой компании, раз в какое-то время к вам в командировку приезжает руководитель направления из головного офиса, чьи задачи кроме прямых могут включать в себя абсорбирование происходящего в офисе и ловля важных сигналов вроде "джун заметил что-то странное в процессе работы" напрямую. Дэн говорит, что "Режим основателя компании" это скорее функция в составе системы, и речь в ней идет не о микроменеджменте, а именно о реорганизации после фильтрования сигналов, и мне кажется, что с ним сложно не согласиться.
2) Заметка об "Интеллектуальной карцинизации": Дэн размышляет о кибернетических методах управления и том, как люди независимо друг от друга зачастую изобретают очень похожие элементы в организация, которые при этом имеют разные морфологию и происхождение (как крабы!). Наиболее интересный в посте один из последних абзацев, где Дэн спорит с Д.Грэбером -- тогда как последний считал появление "кредита" и "денег" инструментом, который короли придумали на менеджмента огромных репрессивных империй, Дэн считает, что любая достаточно сложная организация придет к такому же, просто с организацией того же масштаба монархи просто столкнулись первыми, и инструмент не несет в себе некого властного/государственного начала. Я в первую очередь рад здесь, что дискуссия на эту тему продолжается даже после смерти Грэбера, и, хоть тезисно я и согласен с Дэном, мне очень интересно какие формы организации существовали в Церкви на рубеже 8-12вв и как освободить деньги и кредит от рынков.

в начале 2010х в ряде стран Северной Африки и Ближнего Востока случилась Арабская Весна, которую многи также называли твиттер-революцией, так как многие протестующие использовали твиттер и другие соцсети для организации и мобилизации. Многие исслледователи позднее отмечали, что роль твиттера в этих протестах была сильно преувеличена. Однако миф о твиттер-революции помог закрепить за цифровыми платформами такой флёр демократических трансформаций, протеста и освобождения.

В 2022 году медиа-исследователь Марк Оуэн выпустил книгу Digital Authoritarianism in the Middle East, в которой он показывает, сейчас в регионе теже самые цифровые платформы играют клучевую роль в поддержании тираний и диктаторских режимов.

Манипуляцию и дезинформацию используют разные режимы региона, от Египта до Бахрейна, однако ведующую роль играет Саудовская Аравия, которую Оуэн называет цифровой сверхдержавой. СА использует соцсети и прочие современные каналы коммуникации для подавления любого несолгласия внутри страны, регионального влияния (прежде всего против Ирана и Турции, но и для оправдания собственного сближения с Израилем), и международного влияния (фейковые боты в европейских странах, поющие оды наследным принцам из СА и отрицающие нарушения прав человека в стране).

И да, в СА есть все, что есть в России, и может быть даже больше - фэйковые медиа и журналисты, освещение несуществующих событий, липовые эксперты, армии ботов и троллей, при полном остуствии оппозиционных медиа. Оуэн пищет, отсылая кстати к Померанцеву, что в СА медиа не репрезентируют, а создают реальность.

В случае СА локальный авторитаризм успешно встраивается в неолиберальную Западную медиа-систему, в которой дезинформация и манипуляция коммодифицировались, стали нормальными пиар услугами. Оуэн также прибавляет, что Западные страны-партнеры СА смотрят на медиа-режим в стране сквозь-пальцы, не говоря уже о том, лондонские пиар-наёмники мониторят соцсети и составляют списки критиков авторитарных режимов (стр 47-48).

+ тем же США или Британии выгодно отбеливание партнерских диктаторских режимов. Как пишет Оуэн, "Under the logic of neoliberalism, human rights violations are simply another barrier restricting the exchange of goods and services."

В общем, твиттер-революция превратилась в цифровой авторитаризм, и это видима какая-то общая тенденция. Если еще в начале 2010х распространение новых цифровых средств коммуникации рассматривалось с оптимизмом - как инструмент равенства, разнообразия и демократии - то сейчас кажется, что эффект получился обратный: новые иерархии, конформизм и цифровые диктаторы.

CEO OpenAI и Anthropic опубликовали эссе, в которых ожидают появления AGI в течение ближайших нескольких лет.

Некоторые важные вопросы, которые мало кто задает, но которые изменят жизнь каждого из нас (с возможными ответами):

— Что произойдет с рынком труда, если миллионы рабочих мест будут автоматизироваться каждый год? (Подсказка: различные формы базового дохода, основанные на универсальной цифровой идентификации)

— Что произойдет с чувством смысла у тех, кто не сможет поспевать за изменениями? (Подсказка: инновации в области психического здоровья о которых писал Дарио, AI-powered персонализированный коучинг и образование)

— Что произойдет с денежно-кредитной и фискальной политикой в сценарии быстрого роста продуктивности и падении дохода? (Подсказка: отрыв монетарной системы от рынка труда, технологическая дефляция, занятость и инфляция перестают быть ключевыми показателями)

— Что произойдет с природой Фирмы, если можно будет создать «один человек — одна компания с миллиардным оборотом»? (Подсказка: сети агентов заменят многие иерархические предприятия с избыточной рабочей силой и затратами на координацию)

— Что произойдет с финансовыми и другими рынками, если покупатели и продавцы станут более рациональными благодаря ИИ? (Подсказка: программируемый рынок, ранняя версия которого — это DeFi сегодня)

— Что произойдет с управлением и демократией, если ИИ сможет создавать огромное количество неотличимой пропаганды? (Подсказка: технодемократия на основе децентрализованной репутации и нетворк стейт)

Давно не было у нас кринжовых техно-манифестов от технобро: Прометеизм, автором которого является самопровозглашённый «иранский сионист» (эрго, ультраправый грифтер) Джейсон Реза Джорджани, сочетает в себе псевдо-постгуманизм, ландианскую жажду аннигиляции, капитуляцию перед энтропией Вселенной в духе e/acc и ненависть к внутренним врагам: СЖВ и черных активистам, ради поражения которых Джорджани готов «пожертвовать жизнью или даже собственностью» и поддержку Трампа.

Правый прометеизм отличается от левого прометеизма (марксистского, космистского) тем, что он глубоко конспирологичен, нигилистичен, говорит об истории как борьбе элит, выступает за планируемое умирание человека и выступает за расу сверхлюдей-прометеев, оккультистски развивающих новые технологии и превосходящих свою природу и земную твердь. Конечно, ни о каком антикапиталистическом посыле или эмансипации человечества от оков господ тут нет и речи, на пьедестал вступает вульгарное ницшеанство приправленное неореакцией:

Мы видим сообщество свободных духом, которые поддерживают процветание друг друга, исследуя каждый позитивный потенциал постчеловеческой эволюции, который предлагает нам Сингулярность — от психических аспектов Спектральной революции до биомеханических применений трансчеловеческих технологий.

Это не означает, что мы стремимся уничтожить «нежелательных» людей. Это означает, что в случае, если контролируемый коллапс начнёт инспирироваться теми, кто находится в отколовшейся цивилизации, в основном путём быстрой последовательности различных кажущихся «естественными» катастроф, мы откажемся подчиниться предполагаемой «мудрости» архитекторов этого апокалипсиса. Поскольку у нас вряд ли хватит сил остановить отколовшуюся элиту от начала коллапса, логично предположить, что сопротивление им после того, как они его уже начали, превратит контролируемый коллапс — а именно тот, который они держат под своим архонтским контролем, — в неконтролируемый коллапс. Вместо неофеодального мира, обезлюдевшего за несколько десятилетий до 10% от нынешнего глобального уровня, что соответствует численности населения Земли на заре современной научно-индустриальной эпохи около 1750 года, мы можем столкнуться с вымиранием homo sapiens. Прометеист предпочтёт риск такого вымирания любому запланированному отступлению или намеренному регрессу, приложив все усилия к тому, чтобы вымирание человеческой расы стало синонимом эволюционной революции, открывающей прометеанское постчеловечество.

Вместо этого нас ждёт мир, основанный на нерушимом товариществе сообщества людей, движимых творческими инновациями, духом исследования, смелыми экспериментами и безграничной волей к открытию новых чудесных вещей, которые переопределяют понятие «возможно». Это мир Прометея, провидческой заботы о будущем. Это мир завтрашнего дня. Это правда, потому что человечество никак не может пережить Спектральную революцию. То, что переживёт её и будет процветать в Мире Завтрашнего Дня, уже не будет «человечеством».

Весь лик Земли и вся трагедия человеческой истории - это всего лишь утроба матери. Внутри неё уже растут, уже борются зародыши постчеловеческих прометеев, чтобы родиться в холодном вакууме космоса. Они сожрут своих невольных прародителей, когда те будут дерзко тянуться к самым далёким звёздам! Подобно тому как будущая мать иногда чувствует присутствие души, которой она собирается дать выход в мир, как она иногда слышит её шёпот через свою кровь, мы слышим Их. Когда мы одержимы, это их духи захватывают нас изнутри. Даже если они находятся в зачаточном состоянии, их души уже соблазнительно шепчут миру нашими языками и зажигают наши глаза так, что от нашего взгляда, такого чужого, такого нечеловеческого, пробирает до костей. Как будто там находится кто-то другой — факелоносец, титанический трикстер с единственной истинной волей: Созидание!

Не случайно логотипом этой идеологии выступает слегка переделанный логотип французского акселерационизма Антонена Арто из мода Red Flood к HoI4.

Что вы думаете о «пост-ИИ» культуре?

Давно ничего не писала, так как подхватилась вихрем стандартных академических мероприятий. Но этот вопрос, прозвучавший вчера на конференции по цифровой культуре, вывел меня из телеграм-оцепенения.

В современных гуманитарных исследованиях, посвященных проблематике цифровых медиа, очень любят префикс «пост-»: пост-интернет, post-digital, постфотография (писала о ней тут), постмедиа и т.д.

При этом «пост-» в данных случаях не обязательно предполагает историческое или концептуальное преодоление предыдущего состояния. Вот как, к примеру, описывает постцифровую культуру Флориан Крамер:

«Приставка “пост-“ не должна пониматься в том же значении, как в терминах“постмодернизм”, “постисторизм”, “постструктурализм” и пр., скорее, как постпанк (как продолжение развития панк-культуры, когда панк — это все еще панк); “пост-” в понятии “постцифровая культура” обозначает продолжение идей цифровой культуры в новых условиях».

И вот в последнее время все стали активно писать о «post-AI» мире, в котором сгенерированного контента будет намного больше, чем реального. И, самым закономерным образом, эта грядущая культурная ситуация ассоциируется у многих исследователей с сильным технопессимизмом, ведь обычно нам предвещают это:

▪️Культурная гомогенизация: ИИ будет воспроизводить и усиливать существующие тенденции, что может привести к уменьшению культурного разнообразия;

▪️Оверперсонализация: ИИ позволит создавать контент, полностью адаптированный под индивидуальные предпочтения пользователя, что может усилить эффект "информационных пузырей" (вспоминаем Алана Кирби с его концепцией цифрового «псевдо-аутизма»);

▪️Новое цифровое средневековье: «цифровой феодализм», ускоренное отчуждение от научного и технического знания, постсекулярное мышление и «заколдовывание мира», централизация власти и контроля, социальное расслоение;

▪️Экзистенциальные кризисы, проблема утраты смыслов, повсеместная ретромания, массовые депрессии и т.д.

Но, как завещал Gartner, каждая технология после прохождения пика завышенных ожиданий должна рано или поздно миновать дно разочарований, чтобы затем, наконец, выйти на плато продуктивности. Так вот, настоящее плато в случае с ИИ-контентом, видимо, будет достигнуто, когда все стадии по Кюблер-Росс (отрицание, гнев, торг, депрессия, «новое средневековье») будут пройдены, и наступит принятие.

Тогда, слегка перефразируя знаменитый тезис Николаса Негропонте из его доклада «Beyond Digital», о «пост-ИИ» культуре можно сказать следующее: подобно воздуху и питьевой воде, ИИ будут замечать только по его отсутствию, а не присутствию.

Или, как на днях Fiverr сказали в своем провокативном ролике:
«Guess what? Nobody and everybody cares about AI».

#future

И вновь немного актуального политического комментария. Делёз и Гваттари («Анти_Эдип») о речи американского консерватора Такера Карлсона о Дональде Трампе как о «папочке, вернувшимся в семью»:

Если верно, что Эдип достигается определённым наложением или приложением, то он сам предполагает определённый тип либидинального инвестирования общественного поля, производства и формирования этого поля. Индивидуального Эдипа не существует точно так же, как и индивидуального фантазма. Эдип — это средство интеграции с группой: как в адаптивной форме его собственного воспроизводства, которая заставляет его переходить от одного поколения к другому, так и в его неадаптивных невротических застоях, которые блокируют желание в правильно выстроенных тупиках.

... Следовательно, существует сегрегационное использование конъюнктивных синтезов в бессознательном, которое не совпадает с разделением классов, хотя оно и может стать несравненным оружием в руках господствующего класса — именно оно задаёт ощущение, что «хорошо быть из наших», входить в высшую расу, которой грозят внешние враги. Таковы маленькая белая дочь пионеров, ирландец-протестант, который вспоминает о победе своих предков, фашист, проповедующий расу господ. Эдип зависит от подобного националистического, религиозного, расистского чувства, а не наоборот; не отец проецируется в начальника, а начальник прилагается к отцу — для того, чтобы нам сказать: то ли «ты не превзойдёшь своего отца», то ли «ты превзойдёшь его, когда отправишься к праотцам». Лакан показал глубокую связь Эдипа с сегрегацией. Но не в том смысле, что сегрегация является следствием Эдипа, внутренне присущим для братства братьев после смерти отца.

Напротив, сегрегационное использование является условием Эдипа в той мере, в какой общественное поле накладывается на семейную связь лишь при условии предположения безмерного архаизма, воплощения расы в личности и в духе — «да, я из ваших...».

Один из моих любимых фильмов — акселерационистская дилогия «Адреналин» (Crank), снятая экспериментаторами Марком Невелдайном и Брайаном Тейлором. Под стать герою Джейсона Стэтэма, пульсирующего между гримасой насилия и конвульсиями эроса, Адреналин балансирует на грани трэша и авангарда, напоминая ранние дожелезночеловечные короткометражки Синъи Цукамото, рваный монтаж которого, перенарезающий время, пространство и отношения между телами актёров, взят этой парочкой на всеобъемлющее вооружение.

В первой части «Адреналина» мифиози вводят в тело Чева Челиоса синтетический наркотик, который подавляет поток адреналина, замедляя работу сердца и в конечном итоге убивая жертву. Челиос звонит доктору мафии Майлзу, который говорит, что для того, чтобы выжить, Челиос должен поддерживать уровень адреналина через постоянное возбуждение и драки с другими гангстерами, публичный секс и приём опасных веществ, причем он не уверен, получится ли вылечить главного героя. Во втором фильме Чеву Челиосу противостоит китайская мафия, укравшая его почти неуязвимое сердце для босса мафии и заменившая его на искусственное, требующее регулярные удары током для биения.

«Crank» это дилогия про скорость, трансгуманистическое ускорение, кибернигилизм и жажду жизни вопреки тотализирующим институтам криминала, капитала и медицинских биотехнологий, которые превращают один людей в полубогов (как мой любимый молодящийся Брайан Джонсон), а других в ресурс для продления жизни этих полубогов. В «Адреналине» Стэтэм ведёт борьбу не только против гангстеров, но и против всего капиталистического реализма эпохи Буша — где кислотный коммунизм Марка Фишера дал слабину и ушёл в рейверское будущее, амфетаминовый боевик Невелдайна и Тейлора показывает нам альтернативное ландианское настоящее, полное насилия, в котором не жажда аннигиляции, но ускорение к жизни даёт мотивацию существовать даже когда все шансы на успех потеряны, а власть предержащие управляют не только потоками капитала, но и потоками тел, органов, витальности. Тело-без-органов Стэтэма полно надежды на будущее, особенно во второй части дилогии, где Чев Челиос становится настоящим киборгом с синтетическим сердцем, получающим жизнь и кайф от электрических разрядов, дизъюнктивно разделяет мир до- и после- биотехнологического поворота, где бег, эрос и сопротивление становится смыслом жизни даже когда казалось бы надежды нет.

Один из самых лучших и экспериментальных боевиков, который вы когда-либо увидите, где смысл, кадры и общая кинематографическая составляющая постоянно разрушаются и перестраиваются по своему психотическому образу и подобию, порой переходя в разрушительный религиозный экстаз, где смерть это лишь начало жизни.

Дней бык пег.
Медленна лет арба.
Наш бог бег.
Сердце наш барабан.

Когда-то давно, ещё до чатаГПТ, Пол Мейсон написал книгу о посткапитализме, а экономист Майкл Робертс, в свою очередь, написал три критические заметки о роботах, будущем работы и искусственном интеллекте в дополнение к своей рецензии на книгу. Приводим здесь третью часть.

Но я утверждал, что, прежде чем будет достигнуто это состояние «сингулярности» (как его называют), капитализм как система разрушится. «Мы никогда не достигнем роботизированного общества, мы никогда не окажемся в обществе без работы — не при капитализме. Кризисы и социальные взрывы будут вмешиваться в историю задолго до этого, … при капитализме накопление прекратится, прежде чем всё захватят роботы, поскольку рентабельность исчезнет под тяжестью «капиталозависимости».

В этой третьей статье я хочу рассмотреть, насколько вероятно то, что очень умные роботы захватят мир труда (возможно, и мир вообще) в ближайшем будущем. Я полагаю, что, несмотря на оптимизм по поводу ИИ и роботов-водителей, этого не произойдёт в ближайшее время.

Позвольте мне подвести итог моих постов о роботах и искусственном интеллекте.

Новые технологии роботов и искусственного интеллекта быстро развивается. Как и всей технике при капитализме, им сопутствует «капиталозависимость», они заменят человеческий труд. Но при капитализме, капиталозависимость используется для снижения затрат и повышения прибыли, а не для удовлетворения потребностей людей.

Роботы и искусственный интеллект будут усиливать противоречия при капитализме между стремлением капиталистов поднять производительность труда за счёт «механизации» (роботов) и тенденцией к понижению прибыльности инвестиций. Это наиболее важный закон Маркса в политической экономии — и он становится ещё более актуальным в мире роботов. В самом деле, самым большим препятствием к миру сверхизобилия является сам капитал. Однако прежде чем мы достигнем «сингулярности» (если мы когда-нибудь её вообще достигнем) и человеческий труд полностью исчезнет, капитализм испытает ряд всё более глубоких техногенных экономических кризисов.

Робототехника приведёт к исчезновению многих существующих сейчас рабочих мест (и создаст некоторые новые) и уже это делает. Но сингулярность и мир роботов ещё далеки от нас. Причина этого состоит в том, что технология ИИ направляется капиталом не в наиболее продуктивные, а в наиболее прибыльные области (что не одно и то же). И затраты на «контролирующих» роботов будут увеличиваться. Общество сверхизобилия, в котором человеческий труд сведён к минимуму, а бедность искоренена, не появится, если частная собственность на средства производства (капиталистическая олигархия) не будет заменена на общую (демократический социализм). Это выбор между утопией и антиутопией.

Наш любимый подкаст Acid Horizon взял интервью у Юка Хуэя о его новой книжке «Machine and Sovereignty»

Что такое «планетарное мышление» сегодня? Утверждая, что срочно необходим новый подход, Юк Хуэй разрабатывает ориентированный на будущее способ политического мышления, который охватывает беспрецедентные глобальные вызовы, с которыми мы сталкиваемся: рост искусственного интеллекта, экологический кризис и обострение геополитических конфликтов. Хуэй раскрывает пределы государства и размышляет о новой теоретической матрице, основанной на взаимосвязанных понятиях биоразнообразия, нооразнообразия и техноразнообразия.

Утверждая, что мы стоим перед границей современности, эсхатологического взгляда на историю, глобализации и человека, Хуэй разрабатывает необходимые новые эпистемологические и технологические рамки для понимания и преодоления кризисов нашего настоящего и будущего.