Об иконописном каноне и догмате

Ключ к пониманию всей парадоксальной истории иконописи лежит в четком разделении двух понятий догмата и канона. Догмат об иконописи, утвержденный в 787 году на Седьмом Вселенском соборе – это незыблемая основа. Но часто его суть понимают неверно. Это скорее разрешение, богословская аксиома, отвечающая на вопрос о возможности изображения. Догмат гласит о том, что изображать можно (кроме Бога-Отца), потому что Бог, став человеком, сделал себя изобразимым. Этот железобетонный фундамент обладает крайней узостью. Он открывает ворота для творчества, легитимизируя саму возможность изображения, при этом он не диктует стиль, технику или манеру.

За этими воротами простирается огромное и крайне изменчивое поле, которое принято называть «каноном». Здесь начинается мифология. Единого, писанного и обязательного для всех свода правил, подобного юридическому кодексу, не существует и никогда не существовало. То, что мы именуем каноном, на деле является трёхликим явлением. Во-первых, это исторически сложившийся «бренд-бук», полный внутренних противоречий. Византийский аскетизм, изысканность строгановских писем, наивная повествовательность палехского стиля. Все они в разные эпохи признавались «каноничными», при этом радикально отличаясь друг от друга. Во-вторых, канон – это всегда локальная договоренность. То, что будет непререкаемо авторитетным в крупной лавре на Афоне, может быть воспринято как чуждое в провинциальном приходе. Решающее слово остается за тем, кто обладает властью. Будь то настоятель храма, влиятельный заказчик или авторитетный искусствовед. И в-третьих, «канон» – это мощный риторический прием. Фраза «это неканонично!» в девяти случаях из десяти является лишь эвфемизмом для «мне это не нравится, и я хочу обосновать свой вкус высшим авторитетом».

Именно поэтому иконы такие разные, и внутри своей культурной среды всем это «нормально». Понятие нормы здесь плавающее. Бабушка, выросшая на эмоциональных иконах 19 века, скорее всего, сочтет рублевскую «Троицу» странной и блеклой. Искусствовед, напротив, будет видеть в ней вершину богословской и художественной мысли. И оба будут апеллировать к «канону», подразумевая под этим словом совершенно разные вещи. Суровая реальность такова, что утверждение «сейчас пишут кто как хочет» – это точное наблюдение. Иконописец всегда работает в треугольнике: собственный навык/личный вкус/требования заказчика, защищаясь догматом как разрешительной грамотой. Никакой единой инстанции, которая бы жёстко контролировала каждый мазок наподобие художественной инквизиции, не было.

Таким образом, догмат остается неприкосновенным щитом, причиной, позволяющей такому искусству существовать. А канон – это мираж, поле непрекращающейся битвы за эстетику и идеологию, где под одним и тем же сакральным словом скрываются тысячи противоречивых трактовок. Любая попытка найти единый и неизменный свод правил обречена на провал. Есть лишь инерция традиции, которая в каждую эпоху ломается и заново переизобретается под давлением новых заказчиков, технологий и модных веяний.