в последнее время книжки нагоняли на меня страшную тоску, так что я наконец-то занялась шитьем.

подруга даша, которая помогла сшить мое первое изделие, сказала зимой: «нельзя нервничать и торопиться. машинка это чувствует».

вчера в моей машинке застряла нитка, где-то в глубине механизма. я пыталась ее вытянуть, а потом поняла, что это и есть нерв.

и теперь, когда мне становится больно или грустно, я думаю о машинке. ни в коем случае нельзя выводить ее из себя.

La ville des pirates, 1983

и вот еще, что я написала четыре года назад:

***

какое легкое чувство мне больше совсем ничего не нужно и совсем не страшно как будто бы я неуязвима как будто бы я могу противопоставить всю свою оголтелую нежность целому миру и моей нежности будет больше потому что теперь я знаю что боли не существует теперь я вне боли то есть даже вне кармы потому что карма работает только если существует страдание а я чувствую силу этой огромной любви которая больше всякого страдания и это со мной впервые как будто бы я стала чем-то красивым и большим чем-то вроде божества вот такое большое чувство и это даже не просто счастье это даже не эйфория это больше это в общем история о том как меня бросили а я так счастлива что даже зубы в улыбке сводит

✺ ✺ ✺

любимый, сколько еще балерин
будет спать на моем месте?
раньше я молчала, плакала,
хотела быть вместе.

а теперь я
взбивала подушку,
одержимая ревностью или,
вернее сказать, балетом —

и лебединые перья, взмывая
в комнатной солнечной пыли,
летели повсюду
и надо мной
кружили.

потому что за каждым
моим переломом и каждой
моей морщиной стоял только

мужчина, которого больше нет.

но через все увертюры,
в любой день недели,
зимой и летом —

я бы и дальше как дура
ходила к тебе, только
мне ноги уже
отказали
в этом,

поскольку балет,
к сожалению —
это несправедливо.

но я держалась, не подавала вида.
а сейчас бы сказала: сильфида,
не стой у воды,

потому что балет, а иными словами,
артроз — как дашевский писал,
всего перемена поз.

неожиданный факт обо мне, о котором я сама забыла: всю жизнь я мечтала стать астрофизиком или, как минимум, астрономом. поэтому я хорошо ориентируюсь по звездному небу. в остальном разбираюсь слабо.

в десятом классе папа подарил мне любительский телескоп-рефлектор, и я каждую ночь на балконе наблюдала за разными объектами (над моим домом был виден даже млечный путь невооруженным глазом, пока не появились фонари).

но когда я увидела сатурн, черно-белую маленькую фигурку, я пережила настоящий ужас. оказалось, что это правда. вселенная огромная. я смотрела на небесное тело, которое находится где-то очень далеко от меня, в невесомости, оно холодно и ко мне безучастно. «космос меняет психологию человека» — много лет назад услышала я по телевизору двенадцатого апреля. в общем, я больше в телескоп одна не смотрела. и даже сейчас стараюсь глаза не поднимать лишний раз на ночное небо. потому что это страшно. это больше любого доступного человеческого опыта.

я помню свой первый детский кошмар: в три года мне приснились звездочеты в синих колпаках и мантиях, с длинной бородой. их было трое, они о чем-то шептались, а я просто тайно наблюдала за ними со стороны. потом они заметили меня, стали медленно разворачиваться. и я проснулась в холодном поту. когда я увидела сатурн в свой телескоп-рефлектор, я пережила нечто похожее.

теперь я довольствуюсь только одной звездой, которая в хорошую погоду видна из моего окна в общежитии, если лечь на кровать. долго хотела перевезти телескоп в москву, но с моим одиночеством и такой городской засветкой здесь — это просто бессмысленно.

недавно была на хоккее, а там в громкоговоритель объявили, мол, сегодня к нам пришел такой-то космонавт, он провел столько-то дней в космосе, побил рекорд (имя я не запомнила). больше за игрой не следила. точнее, следила, но как бы его глазами. я думала: как можно слетать в космос, а потом просто пойти на хоккей?