21 и 22 июня в Электротеатре снова пройдут показы спектакля Ромео Кастеллуччи «Человеческое использование человеческих существ». Кажется больше Кастеллуччи в России увидеть уже негде.

Взяв канонический евангельский сюжет о воскрешении Лазаря и знаменитую фреску Джотто, на которой Христос приближается к гроту с телом Лазаря, Кастеллуччи предложил зрителю новый взгляд на фигуру спасителя. По мысли Кастеллуччи, Христос на фреске Джотто – само воплощение авторитарной власти и спокойствия, тогда как родственники и близкие, окружившие Лазаря, находятся в крайнем смятении. Находя новый подход к разговору о каноническом, об известном и, казалось, устоявшемся, режиссер заставляет нас не забывать о важном, как бывает в повседневной жизни любого человека.

В основе серии Исход положена репортажная съёмка отъезда семьи моих друзей Эрастовых в эмиграцию в 1979 году.

Дом Эрастовых был для меня чрезвычайно важным местом в Москве с середины 60 х годов до момента их отъезда. Семья (у них было 7 детей) проживала в большой квартире, занимавшей весь 2-й этаж старенького дома в самом центре, в Большом Гнездниковском переулке.

Двери их дома были открыты для всех, кого, несколько позже, стали называть инакомыслящами. Как правило, общение начиналось вечером и часто продолжалось до глубокой ночи. В моей памяти сцены застолья в их гостиной с разбитой мебелью и ободранными обоями освещено янтарным вечерним светом. Вокруг была беспросветная бедность, тревога и бесконечная вереница человеческих лиц.

Когда они собрались в эмиграцию, проститься с ними пришло огромное количество людей. Многие приехали и в Аэропорт Шереметьево. Снимая сцены прощанья, я почувствовал, что подвожу некую черту в своей жизни: в кадр то и дело попадали люди, оказавшие в своё время на меня большое влияние. Наконец, всё семейство поднялось по лестнице аэропорта, нависавшей в то время, как эстрада, над залом ожидания. В их прощально поднятых руках был неподдельный трагизм: ведь мы расставались с ними навсегда.

Я был глубоко подавлен, взял такси и поехал в Гнездниковский переулок, чтобы последний раз отснять их оставленную квартиру, которую я посещал в течение всей своей юности. Двери помещения были настежь распахнуты, всюду царил хаос: горы одежды, штабеля сношенной детской обуви, пустые шкафы, различные предметы обихода на разбитом паркете, горел электрический свет, как бы сохранявший атмосферу прощальной пирушки. В последней комнате во всю стену мелом и карандашами дети воссоздали генеалогическое дерево своей семьи, многие члены которой своей судьбой соответствовали драматическим поворотам истории обозримого прошлого. Меня удивила осведомлённость и тщательность с которыми были исполнены все детали этой огромной схемы. Буквы иврита причудливо сплетались с выцветшим орнаментом старых обоев.

Очевидно, впопыхах я отснял плёнку дважды, поверх шереметьевского репортажа. Я был просто в отчаянии – бесценные кадры безвозвратно погибли. И всё же я проявил плёнку. Негатив сразу заинтересовал меня: Наложенные друг на друга изображения, поражали своей выразительностью. Впоследствии я пришел к выводу, что сознательно вряд ли бы мог достичь столь впечатляющего результата.

Игорь Макаревич

Ирина Антонова и Джереми Айронс у здания ГМИИ, 2007 год
Открытие выставки «Новый свет. 300 лет американского искусства»

Рисунки к изданию «Пасторские обложки», 1994