Transference is not that which obstructs recollection but is itself the most authentic way to remember.
Перенос — это не то, что мешает воспоминанию, а, напротив, самый подлинный способ помнить.
Giuseppe Civitarese
«Spectres of transference»
Джузеппе Чивитарезе
«Призраки переноса»
#ДжузеппеЧивитарезе
#ПациентИПсихоаналитик
💯4
Пациент, г-н А., пришёл на первую после отпуска сессию, и я отметил, что его движения и речь отличались необычной чёткостью и деловитостью. Он сказал, что, войдя в приёмную, обнаружил там какого-то человека (он знал, что в этом здании я принимаю вместе с коллегами и иногда встречался в приёмной с другими пациентами). Он не видел этого человека раньше, и поначалу это сбило его с толку. Он подумал, что я, возможно, ошибся и назначил двух пациентов на одно время. Он вообразил, что я вдруг обнаружил свою ошибку, чувствую ужасное смущение и не знаю, как справиться с ситуацией.
Он думал, что я, возможно, попрошу кого-то из коллег выйти в приёмную, чтобы вызвать одного из них и объяснить ситуацию, и тогда уже я приму того, кто остался. В воображении он изобразил меня смущённым, растерянным и, более того, неспособным справиться с неразберихой, которую создал сам, посылающим кого-то разобраться с этим вместо себя. Пациент очень быстро оказался в положении спокойного наблюдателя, ни на мгновение не задумавшись, что, возможно, он мог ошибиться.
Позже на сессии обнаружилось, что на прошлой неделе, когда меня не было, он оказался в состоянии полной неразберихи: потерял часы, не понимал, что происходит, и испытал ещё многие трудности.
Какие динамические механизмы, ответственные за ситуацию в начале сессии, могли быть активированы? Мне думается, знание и переживание пациентом собственного состояния смятения, растерянность от того, что он запутался во время отпуска, трудности со временем (выразившиеся в том, что он потерял часы) — всё это в своей фантазии он спроецировал в меня. Пережив краткий миг внутреннего дискомфорта от встречи с незнакомым человеком в приёмной, он избавился от нежелательных и тревожащих его мыслей и ощущений и стал вести себя рационально и организованно, тогда как аналитик (в его фантазии) стал взывать о помощи, чтобы спастись от неразберихи.
Сессия продолжалась, пациент снова был в знакомой и успокаивающей обстановке, поэтому, думаю, испытывал меньше потребности проецировать эти нежелательные психические состояния в меня и становился способным использовать то, как он воспринимал меня — мой голос и манеру, — чтобы осознать, что я, возможно, не был в замешательстве. Это сопровождалось тем, что он вновь осознавал и вспоминал свои затруднения и дискомфорт во время отпуска, а также пониманием, что он вернулся.
Было очевидно: то, что в фантазии было спроецировано в меня и воспринималось в тот момент реально моим, не было единственным психическим содержанием пациента. Он сохранил хорошо организованный способ функционирования, мог разработать достаточно сложный и логический план, как мне разобраться с последствиями моей ошибки или со смущением, и даже, похоже, сочувствовал мне. Таким образом, мы, очевидно, имеем дело с внутренним расщеплением, при котором часть его психического содержания была временно недоступна ему, но окрашивала его восприятие и фантазию обо мне.
Должен добавить, что было нечто немного необычное в данной проективной идентификации пациента. В описанной мной ситуации я был действительно уверен, что вижу того самого пациента в то самое время, и знал, что другой человек в приёмной был пациентом моего коллеги. То, что сказал пациент, в этот раз не вызвало у меня дискомфорта, но в других случаях он бывал более точным относительно моего психического состояния или же более эффективно выбирал, что сказать или сделать, чтобы повлиять на моё состояние, вызывая во мне нетерпение, неуверенность, тревогу, надежду или другой психический настрой.
⏭️Продолжение в комментариях
Майкл Фельдман
«Расщепление и проективная идентификация»
#МайклФельдман
Он думал, что я, возможно, попрошу кого-то из коллег выйти в приёмную, чтобы вызвать одного из них и объяснить ситуацию, и тогда уже я приму того, кто остался. В воображении он изобразил меня смущённым, растерянным и, более того, неспособным справиться с неразберихой, которую создал сам, посылающим кого-то разобраться с этим вместо себя. Пациент очень быстро оказался в положении спокойного наблюдателя, ни на мгновение не задумавшись, что, возможно, он мог ошибиться.
Позже на сессии обнаружилось, что на прошлой неделе, когда меня не было, он оказался в состоянии полной неразберихи: потерял часы, не понимал, что происходит, и испытал ещё многие трудности.
Какие динамические механизмы, ответственные за ситуацию в начале сессии, могли быть активированы? Мне думается, знание и переживание пациентом собственного состояния смятения, растерянность от того, что он запутался во время отпуска, трудности со временем (выразившиеся в том, что он потерял часы) — всё это в своей фантазии он спроецировал в меня. Пережив краткий миг внутреннего дискомфорта от встречи с незнакомым человеком в приёмной, он избавился от нежелательных и тревожащих его мыслей и ощущений и стал вести себя рационально и организованно, тогда как аналитик (в его фантазии) стал взывать о помощи, чтобы спастись от неразберихи.
Сессия продолжалась, пациент снова был в знакомой и успокаивающей обстановке, поэтому, думаю, испытывал меньше потребности проецировать эти нежелательные психические состояния в меня и становился способным использовать то, как он воспринимал меня — мой голос и манеру, — чтобы осознать, что я, возможно, не был в замешательстве. Это сопровождалось тем, что он вновь осознавал и вспоминал свои затруднения и дискомфорт во время отпуска, а также пониманием, что он вернулся.
Было очевидно: то, что в фантазии было спроецировано в меня и воспринималось в тот момент реально моим, не было единственным психическим содержанием пациента. Он сохранил хорошо организованный способ функционирования, мог разработать достаточно сложный и логический план, как мне разобраться с последствиями моей ошибки или со смущением, и даже, похоже, сочувствовал мне. Таким образом, мы, очевидно, имеем дело с внутренним расщеплением, при котором часть его психического содержания была временно недоступна ему, но окрашивала его восприятие и фантазию обо мне.
Должен добавить, что было нечто немного необычное в данной проективной идентификации пациента. В описанной мной ситуации я был действительно уверен, что вижу того самого пациента в то самое время, и знал, что другой человек в приёмной был пациентом моего коллеги. То, что сказал пациент, в этот раз не вызвало у меня дискомфорта, но в других случаях он бывал более точным относительно моего психического состояния или же более эффективно выбирал, что сказать или сделать, чтобы повлиять на моё состояние, вызывая во мне нетерпение, неуверенность, тревогу, надежду или другой психический настрой.
⏭️Продолжение в комментариях
Майкл Фельдман
«Расщепление и проективная идентификация»
#МайклФельдман
❤6🔥3
Individuals are endowed with valences… that is, the spontaneous and instinctive capacity to establish mutual emotional bonds “for sharing and acting on a basic assumption”.
Индивиды наделены валентностями — то есть спонтанной и инстинктивной способностью устанавливать взаимные эмоциональные связи «для совместного разделения и реализации базисного допущения».
Antonino Ferro
Giuseppe Civitarese
«The Analytic Field and Its Transformations»
#АнтониноФерро
#ДжузеппеЧивитарезе
❤4🤯3
Работа с нормальными маленькими детьми проходила в игровой комнате, где группа детей была занята играми в большом манеже, на матах или на полу. Дети активно экспериментировали со своим телом и его возрастающими возможностями: усаживались и опрокидывались на спину, тянулись к игрушке, пытаясь ее ухватить, вытягивались, стараясь повернуться в сторону матери, чей голос они могли слышать, когда она не находилась в их поле зрения. Они смотрели на нее из манежа и улыбками и агуканьем приглашали ее подойти и поиграть. Они самостоятельно играли с игрушками, особенно с теми, которые могли бы послужить для создания «увлекательных зрелищ». Матери были вольны разговаривать друг с другом и взаимодействовать со своими детьми, как им того захочется.
Мы хотели создать ситуацию, в которой можно было бы наблюдать спонтанные каждодневные взаимоотношения матери и ребенка в естественной обстановке, и нам это удалось. В игровой комнате была небольшая зона, отведенная под гостиную для матерей, где они могли болтать, пить кофе или читать и откуда у них был обзор и полный доступ к детям. Также там была другая, гораздо большая зона, в которой находилось много привлекательных и красочных игрушек, и дети при первой возможности стремились начать свободно перемещаться между зоной игрушек, местом, где обычно находились матери, и другими частями комнаты. Сепарация матери и ребенка не была полной в том, что касается пространственного обустройства комнаты; это не было похоже на ситуацию в школе или детском саду, где мать на некоторое время перекладывает заботу о своем ребенке на плечи воспитателя или учителя. Это больше походило на обстановку на уличной игровой площадке, где дети играют, где им захочется, в то время как матери сидят на скамейках и разговаривают, при этом дети полностью находятся в их поле зрения и имеют возможность обратиться к матери, что бы им ни потребовалось.
Было ясно с самого начала, что центральный феномен исследования — внутрипсихический процесс сепарации и индивидуации — не доступен прямому наблюдению; однако подходы к этому внутрипсихическому процессу можно было бы найти, исходя из наблюдений за взаимодействием диады «мать–дитя», и, таким образом, сделать выводы, основываясь на поведении, которое на самом деле можно наблюдать. В начале нашей работы, когда наши исследования были сосредоточены в основном на детях в возрасте от одного до двух лет, мы считали, что большинство предположений о сути внутрипсихического процесса должно сформироваться благодаря наблюдениям за тем, как обычно переживается сепарация — как активная, так и пассивная, — которая происходит ежедневно по инициативе ребенка, матери или наблюдателя.
Сначала, когда мы наблюдали за детьми не младше девяти–десяти месяцев, нашему наблюдению были доступны определенные виды сепарации. Таковые случались и в присутствии матери: ползающий или шагающий по комнате ребенок в какой-то момент не находил лица матери среди присутствующих; мать была невнимательна, возможно, просто разговаривала с кем-то и т. д. С самого раннего времени иногда случалась и сепарация пассивного типа — быть оставленным вместо того, чтобы уйти самому. Мать уходила из комнаты ненадолго, а порой — на полчаса и более, например, на интервью с кем-либо из персонала. Время от времени и по мере необходимости ребенок мог отправиться туда вместе с ней. Или, в случае если ребенок был постарше и уже посещал Центр в течение какого-то времени, мать могла уйти на все утро. Через некоторое время мы открыли «комнату тоддлеров», в которую дети могли переходить, когда они становились способны проводить большее количество времени отдельно от матери — с воспитателем в обстановке, подобной детскому саду. Таким образом, мы создали ситуацию, которая обеспечивала множество возможностей для наблюдения за разделением и воссоединением диад «мать–дитя».
На более поздней фазе нашего исследования, когда мы осознали, что переживание внутрипсихического опыта сепарации начинается гораздо раньше, мы раздвинули рамки наших наблюдений, включив в исследование младенцев старше четырех месяцев.
Мы хотели создать ситуацию, в которой можно было бы наблюдать спонтанные каждодневные взаимоотношения матери и ребенка в естественной обстановке, и нам это удалось. В игровой комнате была небольшая зона, отведенная под гостиную для матерей, где они могли болтать, пить кофе или читать и откуда у них был обзор и полный доступ к детям. Также там была другая, гораздо большая зона, в которой находилось много привлекательных и красочных игрушек, и дети при первой возможности стремились начать свободно перемещаться между зоной игрушек, местом, где обычно находились матери, и другими частями комнаты. Сепарация матери и ребенка не была полной в том, что касается пространственного обустройства комнаты; это не было похоже на ситуацию в школе или детском саду, где мать на некоторое время перекладывает заботу о своем ребенке на плечи воспитателя или учителя. Это больше походило на обстановку на уличной игровой площадке, где дети играют, где им захочется, в то время как матери сидят на скамейках и разговаривают, при этом дети полностью находятся в их поле зрения и имеют возможность обратиться к матери, что бы им ни потребовалось.
Было ясно с самого начала, что центральный феномен исследования — внутрипсихический процесс сепарации и индивидуации — не доступен прямому наблюдению; однако подходы к этому внутрипсихическому процессу можно было бы найти, исходя из наблюдений за взаимодействием диады «мать–дитя», и, таким образом, сделать выводы, основываясь на поведении, которое на самом деле можно наблюдать. В начале нашей работы, когда наши исследования были сосредоточены в основном на детях в возрасте от одного до двух лет, мы считали, что большинство предположений о сути внутрипсихического процесса должно сформироваться благодаря наблюдениям за тем, как обычно переживается сепарация — как активная, так и пассивная, — которая происходит ежедневно по инициативе ребенка, матери или наблюдателя.
Сначала, когда мы наблюдали за детьми не младше девяти–десяти месяцев, нашему наблюдению были доступны определенные виды сепарации. Таковые случались и в присутствии матери: ползающий или шагающий по комнате ребенок в какой-то момент не находил лица матери среди присутствующих; мать была невнимательна, возможно, просто разговаривала с кем-то и т. д. С самого раннего времени иногда случалась и сепарация пассивного типа — быть оставленным вместо того, чтобы уйти самому. Мать уходила из комнаты ненадолго, а порой — на полчаса и более, например, на интервью с кем-либо из персонала. Время от времени и по мере необходимости ребенок мог отправиться туда вместе с ней. Или, в случае если ребенок был постарше и уже посещал Центр в течение какого-то времени, мать могла уйти на все утро. Через некоторое время мы открыли «комнату тоддлеров», в которую дети могли переходить, когда они становились способны проводить большее количество времени отдельно от матери — с воспитателем в обстановке, подобной детскому саду. Таким образом, мы создали ситуацию, которая обеспечивала множество возможностей для наблюдения за разделением и воссоединением диад «мать–дитя».
На более поздней фазе нашего исследования, когда мы осознали, что переживание внутрипсихического опыта сепарации начинается гораздо раньше, мы раздвинули рамки наших наблюдений, включив в исследование младенцев старше четырех месяцев.
❤4
Мы наблюдали, как матери заботятся о своих детях и как те подстраиваются под них. Мы видели, как дети то льнут к материнскому телу, то, наоборот, становятся как будто деревянными и отстраняются от него. Эти и другие наблюдения привели нас к пониманию того, как формируются границы у грудных детей внутри симбиотических отношений, задолго до того, как ребенком будут произведены первые попытки приближаться и удаляться в пространстве. После этого мы стали тщательно отслеживать самые ранние признаки дифференциации. Маленький ребенок напрягает тело и пытается отстраниться у матери на руках. Он еще не умеет ползать, но уже поочередно то дистанцируется, то льнет к ней; вот он старается почти слиться с материнским телом, а затем окружающий мир опять притягивает его внимание, до сих пор полностью принадлежавшее матери. Как только системы органов ребенка достаточно разовьются, он сможет соскользнуть с материнских коленей, и с этого момента он начинает ползать, затем делает первые шаги и однажды уходит от матери.
Маргарет С. Малер
Фред Пайн
Анни Бергман «Психологическое рождение человеческого младенца. Симбиоз и индивидуация»
#ДетскийПсихоанализ
#МаргаретМалер
Маргарет С. Малер
Фред Пайн
Анни Бергман «Психологическое рождение человеческого младенца. Симбиоз и индивидуация»
#ДетскийПсихоанализ
#МаргаретМалер
❤4
Очевидно, что с кляйнианской точки зрения бессознательная фантазия — это синоним содержания бессознательного ума… Вероятно, именно потому, что в кляйнианском подходе подчеркивается важность бессознательной фантазии, кляйнианские аналитики больше, чем представители других психоаналитических школ, концентрируются на бессознательных тревогах и защитах.
Э. Спиллиус
Цитирует: Дж. Гротштейн
«… Но в то же время на другом уровне…»
#ЭлизабетБоттСпиллиус
#ДжеймсГротштейн
👍3❤1
Теории различаются также в зависимости от вытекающей из них методики, которая может быть в той или иной степени рассчитана на интерпретацию переноса в качестве активизации интрапсихических конфликтов пациента и соответствовать представлению о нерасторжимости переноса и контрпереноса, оказывающего, наряду с личностью аналитика, определенное влияние на формирование переноса пациента. С этой точки зрения отношения в рамках диады пациента и аналитика представляются совершенно новым переживанием, способствующим развитию личности и устранению бессознательных конфликтов, характерных для пациента.
Методы Мелани Кляйн и ее последователей, в том числе Эдит Якобсон, Маргарет Малер и Отто Кернберга, близки к классическому подходу, в рамках которого подчеркивается значение интрапсихических конфликтов и необходимость определенных элементов контрпереноса. Впрочем, Кернберг уделяет особое внимание контрпереносу, в частности при лечении серьезных патологий характера. В рамках интерперсонального психоанализа, представленного Гантрипом, на которого повлияли Фейрбэрн и Винникот, а также Гринбергом и Митчелом, подчеркивается значение взаимного влияния переноса и контрпереноса, равно как и реальных аспектов терапевтического взаимодействия, обусловленных личностью терапевта.
Теории объектных отношений имеют еще несколько существенных отличий. Эго-психологическая теория объектных отношений Кернберга не вполне согласуется с принципами традиционной эго-психологии, поскольку ее исходным пунктом является предположение о нерасторжимом единстве влечений и объектных отношений, позволяющее делать вывод о том, что любой продукт влечения является результатом слияния представления о себе и представления об объекте, характер взаимосвязи которых зависит от эмоциональной предрасположенности. По мнению Якобсон, Малер и Кернберга, аффекты являются не просто разрядкой влечений, а устойчивым состоянием напряжения, которое возникает под влиянием влечений в отношениях между представлением о себе и представлением об объекте.
Согласно принципам традиционной эго-психологии, связь между производными влечений и объектными отношениями гораздо слабее. Кроме того, эго-психологическая теория объектных отношений сосредоточена на ранних доэдиповых стадиях развития, между тем как в рамках традиционной эго-психологии уделяется особое внимание конфликтам, связанным с эдиповым комплексом. Если в традиционной эго-психологии соотношение импульса и защитной реакции рассматривается сквозь призму безличных защитных механизмов, призванных сдерживать любые проявления влечений, то в рамках эго-психологической теории объектных отношений равновесие между импульсом и защитной реакцией описывается в терминах объектных отношений, активизирующих влечения или защитные функции в ходе переноса и контрпереноса. И наконец, эго-психологическая теория объектных отношений сосредоточена прежде всего на изучении структурных особенностей ранних отношений между ид и эго, предшествующих консолидации этой троичной системы, что имеет особое значение при исследовании тяжелых психических патологий, между тем как сторонники традиционной эго-психологии склонны рассматривать любые психические патологии в рамках троичной структурной модели.
Интерперсональная теория объектных отношений во многом перекликается с психологией самости Кохута. Фейрбэрн, Кохут и Салливан согласны с тем, что реальные аспекты хорошего или дурного поведения матери и удовлетворительные ранние отношения между матерью и ребенком оказывают существенное влияние на формирование структуры нормальной самости. Тем не менее принципиальное различие между теориями объектных отношений, вкупе с их интерперсональным психоаналитическим вариантом, и психологией самости Кохута заключается в том, что модель развития, предложенная Кохутом, подразумевает поступательную консолидацию архаической, «грандиозной» самости и не допускает мысли о том, что «дурные» отношения обусловлены интернализованными объектными отношениями.
Методы Мелани Кляйн и ее последователей, в том числе Эдит Якобсон, Маргарет Малер и Отто Кернберга, близки к классическому подходу, в рамках которого подчеркивается значение интрапсихических конфликтов и необходимость определенных элементов контрпереноса. Впрочем, Кернберг уделяет особое внимание контрпереносу, в частности при лечении серьезных патологий характера. В рамках интерперсонального психоанализа, представленного Гантрипом, на которого повлияли Фейрбэрн и Винникот, а также Гринбергом и Митчелом, подчеркивается значение взаимного влияния переноса и контрпереноса, равно как и реальных аспектов терапевтического взаимодействия, обусловленных личностью терапевта.
Теории объектных отношений имеют еще несколько существенных отличий. Эго-психологическая теория объектных отношений Кернберга не вполне согласуется с принципами традиционной эго-психологии, поскольку ее исходным пунктом является предположение о нерасторжимом единстве влечений и объектных отношений, позволяющее делать вывод о том, что любой продукт влечения является результатом слияния представления о себе и представления об объекте, характер взаимосвязи которых зависит от эмоциональной предрасположенности. По мнению Якобсон, Малер и Кернберга, аффекты являются не просто разрядкой влечений, а устойчивым состоянием напряжения, которое возникает под влиянием влечений в отношениях между представлением о себе и представлением об объекте.
Согласно принципам традиционной эго-психологии, связь между производными влечений и объектными отношениями гораздо слабее. Кроме того, эго-психологическая теория объектных отношений сосредоточена на ранних доэдиповых стадиях развития, между тем как в рамках традиционной эго-психологии уделяется особое внимание конфликтам, связанным с эдиповым комплексом. Если в традиционной эго-психологии соотношение импульса и защитной реакции рассматривается сквозь призму безличных защитных механизмов, призванных сдерживать любые проявления влечений, то в рамках эго-психологической теории объектных отношений равновесие между импульсом и защитной реакцией описывается в терминах объектных отношений, активизирующих влечения или защитные функции в ходе переноса и контрпереноса. И наконец, эго-психологическая теория объектных отношений сосредоточена прежде всего на изучении структурных особенностей ранних отношений между ид и эго, предшествующих консолидации этой троичной системы, что имеет особое значение при исследовании тяжелых психических патологий, между тем как сторонники традиционной эго-психологии склонны рассматривать любые психические патологии в рамках троичной структурной модели.
Интерперсональная теория объектных отношений во многом перекликается с психологией самости Кохута. Фейрбэрн, Кохут и Салливан согласны с тем, что реальные аспекты хорошего или дурного поведения матери и удовлетворительные ранние отношения между матерью и ребенком оказывают существенное влияние на формирование структуры нормальной самости. Тем не менее принципиальное различие между теориями объектных отношений, вкупе с их интерперсональным психоаналитическим вариантом, и психологией самости Кохута заключается в том, что модель развития, предложенная Кохутом, подразумевает поступательную консолидацию архаической, «грандиозной» самости и не допускает мысли о том, что «дурные» отношения обусловлены интернализованными объектными отношениями.
👍3
Агрессия, по мнению Кохута, возникает вследствие стремления к дезинтеграции и не является составным элементом структурированных, интернализованных объектных отношений. В рамках различных теорий объектных отношений, включая даже те из них, которые исключают возможность интерпретации агрессии в качестве самостоятельного влечения (например, теории Фейрбэрна и Салливана), подчеркивается значение интернализации «дурных» объектных отношений, иными словами, отягощенных агрессией и подвергнувшихся диссоциации представлений о себе и представлений об объекте. Различия в формулировках заметно сказываются на терапевтических приемах, особенно на концептуальном и практическом подходе к переносу.
В заключение необходимо указать на различия между теориями объектных отношений и подходом французских исследователей, включая психоанализ Лакана и представителей «мейнстрима». Последние сохранили тесные связи с традиционным психоанализом, в том числе с британской теорией объектных отношений. Лакан определял бессознательное как естественный язык и интересовался прежде всего когнитивными аспектами бессознательного развития. В связи с этим он уделял куда меньше внимания аффектам, которые являются одним из основных элементов теории объектных отношений. Вместе с тем Лакан подчеркивал значимость архаичного развития эдипового характера, постулируя тем самым эдиповый характер структурирования всех взаимодействий между матерью и ребенком, датированного крайне ранними сроками, что косвенным образом сближает его формулировки с высказываниями Мелани Кляйн. Несмотря на то что французский психоанализ в целом тоже сосредоточен на архаичных аспектах эдипового развития, куда большее значение французские психоаналитики придают традиционной дуальной теории влечений Фрейда и аффективной природе ранних взаимоотношений между эго и ид. Однако в связи с тем, что представление об особом влиянии интернализованных объектных отношений между двумя индивидами на структуру личности не является основополагающим для лакановского психоанализа и французского психоанализа в целом, ни один представитель этого направления не согласился бы с предложенным нами определением, ограничивающим рамки теории объектных отношений.
Отто Кернберг
«Психоаналитические теории объектных отношений»
#ОттоКернберг
В заключение необходимо указать на различия между теориями объектных отношений и подходом французских исследователей, включая психоанализ Лакана и представителей «мейнстрима». Последние сохранили тесные связи с традиционным психоанализом, в том числе с британской теорией объектных отношений. Лакан определял бессознательное как естественный язык и интересовался прежде всего когнитивными аспектами бессознательного развития. В связи с этим он уделял куда меньше внимания аффектам, которые являются одним из основных элементов теории объектных отношений. Вместе с тем Лакан подчеркивал значимость архаичного развития эдипового характера, постулируя тем самым эдиповый характер структурирования всех взаимодействий между матерью и ребенком, датированного крайне ранними сроками, что косвенным образом сближает его формулировки с высказываниями Мелани Кляйн. Несмотря на то что французский психоанализ в целом тоже сосредоточен на архаичных аспектах эдипового развития, куда большее значение французские психоаналитики придают традиционной дуальной теории влечений Фрейда и аффективной природе ранних взаимоотношений между эго и ид. Однако в связи с тем, что представление об особом влиянии интернализованных объектных отношений между двумя индивидами на структуру личности не является основополагающим для лакановского психоанализа и французского психоанализа в целом, ни один представитель этого направления не согласился бы с предложенным нами определением, ограничивающим рамки теории объектных отношений.
Отто Кернберг
«Психоаналитические теории объектных отношений»
#ОттоКернберг
❤3👍1
«Изучать кино» — что за странная формула! Как это сделать, не «уничтожая» его благотворного образа, не уничтожая весь этот идеализм, который позволяет рассматривать фильм как простое и полноценное «искусство» седьмой музы? Ломая игрушку, мы навсегда теряем ее — в этом и состоит позиция семиотического дискурса: он питается этой потерей и замещает ее надеждой на продвижение знания вперед. Словно безутешный человек, который утешает сам себя и берет себя в руки, чтобы продолжать работу. Утраченные объекты —единственные, которые мы боимся утратить, и семиолог обретает их, направляясь к ним с другой стороны: «Il n’y a de cause que de ce qui cloche» («Причиной может быть только то, что не клеится»).
Кристиан Метц "Воображаемое означающее"
#Метц
#Кино
#ВоображаемоеОзначающее
❤4🔥2
Клод, пациент, о котором рассказал д-р В. на одном из моих семинаров. У него наблюдался сильный страх смерти в возрасте от четырех до семи лет и позднее. Этот ужас возникал, когда родители были неподалеку, но пациент подчеркивал, что они никогда ничего об этом не знали, даже когда он чувствовал себя на пороге смерти. Полная независимость от родителей казалась пациенту единственным способом защитить себя от своего страха. Также он помнил, что иногда у него возникали тайные смертоносные чувства, направленные против матери, особенно когда она его утешала.
Однажды он пропустил аналитический сеанс, поскольку обнаружил, что лобовое стекло его машины разбито. Он полагал, что сам это сделал в сонном состоянии, чтобы помешать себе пойти на сеанс. Он ощущал сильную потребность держать деструктивные чувства против аналитика в секрете даже от себя самого.
Однажды он отправился в отпуск кататься на лыжах со своей подругой в ходе анализа. Он предупредил об этом отпуске д-ра В. лишь накануне. Он надеялся почувствовать себя лучше, удалившись от анализа, но на деле подруга настолько нарушила его душевное равновесие, что он вынужден был сбежать от нее, чтобы оградить ее от себя, и был вынужден также оставить катание на лыжах, которое обожал. Большую часть времени он провел, читая книгу писателя-мистика Карлоса Кастанеды.
Вернувшись к анализу, он лишь постепенно смог обнаружить, что отпуск практически парализовал и чрезвычайно истощил его, а также понял, что нечто внутри него угрожало его сокрушить и, вероятно, могло подтолкнуть его к смерти. Он чувствовал, что книга Кастанеды ему каким-то образом помогла, поэтому он за нее зацепился. Кастанеда разъясняет в книге свой ужас перед смертью, но советует всем сделать смерть своим единственным другом, чтобы ее умиротворить, поскольку смерть ужасающе стремится к обладанию.
Мне показалось ясным, что Клод боялся: если он придаст значимость аналитику и анализу, смерть превратится из друга в ревнивого смертельного врага. У Клода смертоносные чувства, связанные со смертью, были направлены скорее на себя самого, чем на других. Похоже, влечение к смерти проявилось в почти незамаскированной форме после долгого периода, когда он должен был скрывать свой страх смерти, — эта засекреченность типична для всех проблем, связанных с влечением к смерти. Клод старался рассматривать смерть как очень добрую фигуру и избегал всех опасностей, позволяя себе полностью подчиниться ее господству. С помощью книги Кастанеды он попробовал сделать это, но эта несколько мудреная попытка подружиться со смертью не удалась, и он полагал, что во время этого так называемого отпуска был практически убит.
Г. Розенфельд
«Деструктивный нарциссизм и инстинкт смерти»
#ГербертРозенфельд
Однажды он пропустил аналитический сеанс, поскольку обнаружил, что лобовое стекло его машины разбито. Он полагал, что сам это сделал в сонном состоянии, чтобы помешать себе пойти на сеанс. Он ощущал сильную потребность держать деструктивные чувства против аналитика в секрете даже от себя самого.
Однажды он отправился в отпуск кататься на лыжах со своей подругой в ходе анализа. Он предупредил об этом отпуске д-ра В. лишь накануне. Он надеялся почувствовать себя лучше, удалившись от анализа, но на деле подруга настолько нарушила его душевное равновесие, что он вынужден был сбежать от нее, чтобы оградить ее от себя, и был вынужден также оставить катание на лыжах, которое обожал. Большую часть времени он провел, читая книгу писателя-мистика Карлоса Кастанеды.
Вернувшись к анализу, он лишь постепенно смог обнаружить, что отпуск практически парализовал и чрезвычайно истощил его, а также понял, что нечто внутри него угрожало его сокрушить и, вероятно, могло подтолкнуть его к смерти. Он чувствовал, что книга Кастанеды ему каким-то образом помогла, поэтому он за нее зацепился. Кастанеда разъясняет в книге свой ужас перед смертью, но советует всем сделать смерть своим единственным другом, чтобы ее умиротворить, поскольку смерть ужасающе стремится к обладанию.
Мне показалось ясным, что Клод боялся: если он придаст значимость аналитику и анализу, смерть превратится из друга в ревнивого смертельного врага. У Клода смертоносные чувства, связанные со смертью, были направлены скорее на себя самого, чем на других. Похоже, влечение к смерти проявилось в почти незамаскированной форме после долгого периода, когда он должен был скрывать свой страх смерти, — эта засекреченность типична для всех проблем, связанных с влечением к смерти. Клод старался рассматривать смерть как очень добрую фигуру и избегал всех опасностей, позволяя себе полностью подчиниться ее господству. С помощью книги Кастанеды он попробовал сделать это, но эта несколько мудреная попытка подружиться со смертью не удалась, и он полагал, что во время этого так называемого отпуска был практически убит.
Г. Розенфельд
«Деструктивный нарциссизм и инстинкт смерти»
#ГербертРозенфельд
❤3👍3
Сновидения не являются комментариями к миру, они происходят в нем.
Эдуардо Кон "Как мыслят леса"
#Сновидения
🔥7❤3
Один талантливый, но очень своеобразный и малоконтактный музыкант жил в очень тяжёлых финансовых условиях. При посредничестве своего знакомого он получил хорошо оплачиваемое место, соответствующее его интересам, что означало для него существенную помощь. В день, когда он должен был прийти на новое место и выразить своё согласие на новую работу, он засомневался в принятии решения и утратил свой шанс.
Для себя он аргументировал такое поведение тем, что его друг своим предложением продемонстрировал своё превосходство и, использовав бросающееся в глаза плачевное положение нашего музыканта, быть может, даже руководствовался гомосексуальными мотивами. Вместо того чтобы принять доброжелательное предложение, он испытывал страх стать обязанным своему другу и быть зависимым от него. Он должен был самому себе объяснять, что его друг руководствовался сомнительными мотивами.
Более глубокое объяснение этого малопонятного поведения заключается в том, что музыкант подвергал своего друга своеобразному испытанию: если такое моё поведение его не испугает, то это означает, что он не оставит меня в беде и его намерения достаточно серьёзны. Это делает более понятным тот порочный круг, ту безысходность, которая приносит новый опыт человеку: кто может дать гарантию, что можно верить симпатии данного человека? И, с другой стороны, кто готов отказаться от такого рода требований и полностью понять первоосновы и обусловленность каждого конкретного поступка? На эти вопросы не может ответить ни один мудрец во всём мире.
Ситуация для этого человека тем более осложнялась, что он желал, чтобы знакомый не оставлял его, несмотря на такое поведение. В одном случае он должен корригировать своё мнение относительно этого человека и вынужден ему доверять, к чему он вряд ли стремится. В другом случае его мнение о том, что этот человек недостоин доверия, подкрепляется, и он остаётся в гордом одиночестве со своим презрением к людям, что удобно для него.
Этот музыкант часто менял подруг, которых оставлял под различными предлогами: у одной ему не нравились манеры, у другой — ножки, у третьей — уровень образования: с ней не о чем было говорить, — каждый раз обосновывая свой страх перед связью, а также потребность в защите. Когда ему намекали, что у него есть внебрачные дети, он всячески увертывался от такого рода напоминаний и намёков как от проявления назойливости.
Риман Ф.
«Основные формы страха»
#КлиническаяИллюстрация
Для себя он аргументировал такое поведение тем, что его друг своим предложением продемонстрировал своё превосходство и, использовав бросающееся в глаза плачевное положение нашего музыканта, быть может, даже руководствовался гомосексуальными мотивами. Вместо того чтобы принять доброжелательное предложение, он испытывал страх стать обязанным своему другу и быть зависимым от него. Он должен был самому себе объяснять, что его друг руководствовался сомнительными мотивами.
Более глубокое объяснение этого малопонятного поведения заключается в том, что музыкант подвергал своего друга своеобразному испытанию: если такое моё поведение его не испугает, то это означает, что он не оставит меня в беде и его намерения достаточно серьёзны. Это делает более понятным тот порочный круг, ту безысходность, которая приносит новый опыт человеку: кто может дать гарантию, что можно верить симпатии данного человека? И, с другой стороны, кто готов отказаться от такого рода требований и полностью понять первоосновы и обусловленность каждого конкретного поступка? На эти вопросы не может ответить ни один мудрец во всём мире.
Ситуация для этого человека тем более осложнялась, что он желал, чтобы знакомый не оставлял его, несмотря на такое поведение. В одном случае он должен корригировать своё мнение относительно этого человека и вынужден ему доверять, к чему он вряд ли стремится. В другом случае его мнение о том, что этот человек недостоин доверия, подкрепляется, и он остаётся в гордом одиночестве со своим презрением к людям, что удобно для него.
Этот музыкант часто менял подруг, которых оставлял под различными предлогами: у одной ему не нравились манеры, у другой — ножки, у третьей — уровень образования: с ней не о чем было говорить, — каждый раз обосновывая свой страх перед связью, а также потребность в защите. Когда ему намекали, что у него есть внебрачные дети, он всячески увертывался от такого рода напоминаний и намёков как от проявления назойливости.
Риман Ф.
«Основные формы страха»
#КлиническаяИллюстрация
🔥6👍1👀1
💯17❤6👍3
Недавно я обнаружил, что на протяжении нескольких дней плохо выполнял свою работу. Я допускал ошибки с каждым из моих пациентов. Трудность заключалась во мне самом: она была частично личностной, но главным образом — связана с кульминационным пунктом, которого я достиг в своём отношении к одному особенно тяжёлому психотическому пациенту. Она устранилась, когда я увидел то, что иногда называют лечебным сновидением.
(К слову, во время моего анализа и годы спустя после его окончания я пережил длинную серию таких лечебных снов, между прочим, во многих случаях неприятных, и каждый из них отмечал собой мой переход на новый уровень эмоционального развития.)
В этом особом случае я понял смысл сновидения, как только проснулся — или даже раньше. Сон имел две фазы.
В первой я находился на галёрке в театре и смотрел вниз на множество людей, сидящих в партере. Я испытывал некоторую тревогу, что могу потерять конечность. Это ассоциировалось с чувством, испытанным на верхушке Эйфелевой башни: рука, если я подниму её выше острия башни, может отвалиться и упасть на землю. Это обычная кастрационная тревога.
В другой фазе сна я был обеспокоен тем, что люди в партере смотрят спектакль, и я теперь через них узнаю, что происходит на сцене. Теперь возник новый вид тревоги: оказалось, что у меня вообще нет правой части тела.
Когда я проснулся, то знал на очень глубоком уровне, что было моей трудностью в то время. Первая часть сновидения представляла собой обычный вид тревоги, который мог развиться по отношению к бессознательным фантазиям моих невротических пациентов. С опасением пациентов потерять руку или пальцы я был знаком, и эта тревога была сравнительно терпимой.
Вторая часть сновидения представляла моё отношение к психотическому пациенту. Речь идёт о женщине, которая требовала, чтобы я вовсе не имел отношения к её телу — даже в воображении: не было никакого тела, которое она признавала бы как своё; для неё существовали только её собственные чувства по отношению к себе. Любое упоминание о её теле вызывало параноидальную тревогу. Она хотела, чтобы я мысленно обращался только к её разуму.
Мои трудности, вызванные этим, достигли кульминации в вечер перед сновидением; я почувствовал раздражение и сказал ей, что её требования ко мне — вовсе не пустяк. Это произвело катастрофический эффект, и при анализе потом мне потребовалось много недель для исправления своей ошибки.
Но главное — я осознал собственную тревогу, и это предстало в сновидении как отсутствие правой стороны моего тела, когда я пытался понять, о чём спектакль, который смотрели люди в партере. Правая сторона была обращена к этой особенной пациентке и потому служила отражением её потребности полностью отрицать даже воображаемые взаимодействия между нашими телами. Это отрицание вызывало во мне психотическую тревогу, гораздо менее терпимую, чем обычная кастрационная тревога.
И хотя сновидение могло быть проинтерпретировано иначе, результатом его стало то, что я снова оказался в состоянии взяться за этот случай, несмотря на вред, нанесённый лечению моей раздражительностью, источником которой стала реактивная тревога, полученная мной в контакте с пациенткой.
Д. В. Винникотт
«Ненависть в контрпереносе»
#ДональдВинникотт
#Контрперенос
(К слову, во время моего анализа и годы спустя после его окончания я пережил длинную серию таких лечебных снов, между прочим, во многих случаях неприятных, и каждый из них отмечал собой мой переход на новый уровень эмоционального развития.)
В этом особом случае я понял смысл сновидения, как только проснулся — или даже раньше. Сон имел две фазы.
В первой я находился на галёрке в театре и смотрел вниз на множество людей, сидящих в партере. Я испытывал некоторую тревогу, что могу потерять конечность. Это ассоциировалось с чувством, испытанным на верхушке Эйфелевой башни: рука, если я подниму её выше острия башни, может отвалиться и упасть на землю. Это обычная кастрационная тревога.
В другой фазе сна я был обеспокоен тем, что люди в партере смотрят спектакль, и я теперь через них узнаю, что происходит на сцене. Теперь возник новый вид тревоги: оказалось, что у меня вообще нет правой части тела.
Когда я проснулся, то знал на очень глубоком уровне, что было моей трудностью в то время. Первая часть сновидения представляла собой обычный вид тревоги, который мог развиться по отношению к бессознательным фантазиям моих невротических пациентов. С опасением пациентов потерять руку или пальцы я был знаком, и эта тревога была сравнительно терпимой.
Вторая часть сновидения представляла моё отношение к психотическому пациенту. Речь идёт о женщине, которая требовала, чтобы я вовсе не имел отношения к её телу — даже в воображении: не было никакого тела, которое она признавала бы как своё; для неё существовали только её собственные чувства по отношению к себе. Любое упоминание о её теле вызывало параноидальную тревогу. Она хотела, чтобы я мысленно обращался только к её разуму.
Мои трудности, вызванные этим, достигли кульминации в вечер перед сновидением; я почувствовал раздражение и сказал ей, что её требования ко мне — вовсе не пустяк. Это произвело катастрофический эффект, и при анализе потом мне потребовалось много недель для исправления своей ошибки.
Но главное — я осознал собственную тревогу, и это предстало в сновидении как отсутствие правой стороны моего тела, когда я пытался понять, о чём спектакль, который смотрели люди в партере. Правая сторона была обращена к этой особенной пациентке и потому служила отражением её потребности полностью отрицать даже воображаемые взаимодействия между нашими телами. Это отрицание вызывало во мне психотическую тревогу, гораздо менее терпимую, чем обычная кастрационная тревога.
И хотя сновидение могло быть проинтерпретировано иначе, результатом его стало то, что я снова оказался в состоянии взяться за этот случай, несмотря на вред, нанесённый лечению моей раздражительностью, источником которой стала реактивная тревога, полученная мной в контакте с пациенткой.
Д. В. Винникотт
«Ненависть в контрпереносе»
#ДональдВинникотт
#Контрперенос
👍7❤6
Пациент может отчаянно предлагать аналитику «сделку». Если аналитик признает собственные просчёты и ошибки или примет на себя ответственность, тогда пациент поступит таким же образом. Преимущество такой сделки, которая может взывать к потребности аналитика быть «разумным», состоит в том, что она обеспечила бы и пациента, и аналитика modus vivendi без необходимости для пациента изменять или оставлять лежащие в основе обиды фантазии.
М. Фельдман
«Обида: лежащая в основе эдипальная конфигурация»
#ПациентИПсихоаналитик
#МайклФельдман
❤8👏1
Дети шизофренического типа ищут укрытия от пугающих вещей — как внешних, так и внутренних, — создавая иллюзию, что часть их тела всё ещё присоединена к телу матери и что они с ней идентичны. Помимо размывания факта телесной отдельности, это даёт им ненадёжное чувство идентичности. Мать и дитя — как пара сиамских близнецов или пара домов с общей стеной (как описал эту патологическую «симбиотическую» ситуацию пациент Дафне Нэш Бриггс). Мельтцер назвал это адгезивной идентификацией. Другие авторы использовали термин «имитационное слияние».
Другой шизофренический способ поиска убежища — иллюзия внедрения и входа в материнское тело или тело других людей. Бион показал нам, что это — преувеличение нормального процесса, который Мелани Кляйн назвала проективной идентификацией. Этот процесс, по-видимому, возникает из врождённой способности к эмпатии. (У детей шизофренического типа эмпатии слишком много; у аутичных детей — слишком мало. Дети шизофренического типа слишком открыты; аутичные дети слишком закрыты.) Мельтцер назвал это интрузивной идентификацией. Она даёт детям шизофренического типа неустойчивое чувство идентичности, но оно зависит от чувства идентичности других людей. Я называю их спутанными детьми, потому что их собственное чувство идентичности и их осознание чувства идентичности других людей запутано и перемешано. Однако, поскольку некоторое чувство отдельности всё же есть, возможно некоторое запутанное психологическое развитие, даже если оно нерегулируемо, странно и нарушено.
Это — разительное отличие от закрытого аутичного ребёнка, у которого психологическое развитие почти полностью остановилось, хотя и есть некоторые аутичные дети, у которых когнитивное развитие может идти по узкой линии обсессивного интереса к одной теме, например к паукам или жукам, о которых ребёнок соберёт огромное количество информации. Такие дети очень настойчивы. Это исключает неприятные вещи из внешнего мира. Связь аутизма и обсессивности ясна.
Кроме того, в отличие от сложностей с кормлением аутичных младенцев, про младенцев со склонностью к шизофрении почти всегда говорят, что они едят жадно, неограниченно. Матери говорят что-нибудь вроде: «Как будто он не мог наесться», «Он не хотел, чтобы кормление заканчивалось». В этом отличие от обильного кормления нормального здорового младенца, который обычно ест, заканчивает, отрыгивает и чаще всего засыпает.
Позвольте мне провести различие между способами защиты, которые характерны и уникальны для явно аутичного ребёнка. Дети шизофренического типа используют готовую форму защиты: они обёрнуты вокруг тел других людей, которые поддерживают их, и, таким образом, они чрезмерно зависят от других людей. И наоборот, аутичные дети сами производят своё защитное покрытие: они обёрнуты в свои собственные твёрдые телесные ощущения. Я называю это самосозданной инкапсуляцией. В отличие от детей шизофренического типа, аутичные дети чрезмерно самодостаточны и игнорируют свою зависимость от других.
Франсис Тастин
«Что есть аутизм, а что - нет»
#ФрэнсисТастин
Другой шизофренический способ поиска убежища — иллюзия внедрения и входа в материнское тело или тело других людей. Бион показал нам, что это — преувеличение нормального процесса, который Мелани Кляйн назвала проективной идентификацией. Этот процесс, по-видимому, возникает из врождённой способности к эмпатии. (У детей шизофренического типа эмпатии слишком много; у аутичных детей — слишком мало. Дети шизофренического типа слишком открыты; аутичные дети слишком закрыты.) Мельтцер назвал это интрузивной идентификацией. Она даёт детям шизофренического типа неустойчивое чувство идентичности, но оно зависит от чувства идентичности других людей. Я называю их спутанными детьми, потому что их собственное чувство идентичности и их осознание чувства идентичности других людей запутано и перемешано. Однако, поскольку некоторое чувство отдельности всё же есть, возможно некоторое запутанное психологическое развитие, даже если оно нерегулируемо, странно и нарушено.
Это — разительное отличие от закрытого аутичного ребёнка, у которого психологическое развитие почти полностью остановилось, хотя и есть некоторые аутичные дети, у которых когнитивное развитие может идти по узкой линии обсессивного интереса к одной теме, например к паукам или жукам, о которых ребёнок соберёт огромное количество информации. Такие дети очень настойчивы. Это исключает неприятные вещи из внешнего мира. Связь аутизма и обсессивности ясна.
Кроме того, в отличие от сложностей с кормлением аутичных младенцев, про младенцев со склонностью к шизофрении почти всегда говорят, что они едят жадно, неограниченно. Матери говорят что-нибудь вроде: «Как будто он не мог наесться», «Он не хотел, чтобы кормление заканчивалось». В этом отличие от обильного кормления нормального здорового младенца, который обычно ест, заканчивает, отрыгивает и чаще всего засыпает.
Позвольте мне провести различие между способами защиты, которые характерны и уникальны для явно аутичного ребёнка. Дети шизофренического типа используют готовую форму защиты: они обёрнуты вокруг тел других людей, которые поддерживают их, и, таким образом, они чрезмерно зависят от других людей. И наоборот, аутичные дети сами производят своё защитное покрытие: они обёрнуты в свои собственные твёрдые телесные ощущения. Я называю это самосозданной инкапсуляцией. В отличие от детей шизофренического типа, аутичные дети чрезмерно самодостаточны и игнорируют свою зависимость от других.
Франсис Тастин
«Что есть аутизм, а что - нет»
#ФрэнсисТастин
❤19🔥2
Когда-то люди отправляли друг другу письма по почте, зная, что письмо дойдёт до любимого человека только через несколько дней и нужно приготовиться к ожиданию. Сейчас, при наличии мобильных телефонов, это уже не так: всё происходит мгновенно. Кроме того, современное общество предоставляет нам массу возможностей для создания антиобъектов или альтернативных объектов, временно заменяющих основной и тем самым избавляющих от страданий, связанных с его отсутствием; таким образом возникают ситуации, которые я называю «катамаранными» или «тримаранными» (парусники с двумя или тремя корпусами), в которых человек находится одной ногой здесь, другой там, распределяя внимание и балансируя между несколькими отношениями одновременно, только чтобы не страдать.
Стефано Болоньини
Лука Николи
«Фрейд и меняющийся мир»
#СтефаноБолоньини
#ЛукаНиколи
❤8🤔3
После нескольких лет анализа в один прекрасный день Нандо рассказывает мне о чем-то, а я чувствую, что начинаю проваливаться в состояние дремоты, от которой пробуждаюсь позже, вдруг понимая, что я пропустил часть того, что он мне говорил.
Я пытаюсь вступить в диалог, используя что-то, что я слышал до этого, но Нандо, кажется, не находит это убедительным. Вдруг он говорит: «Я почувствовал, что ваше дыхание стало размеренным, даже слишком размеренным». Я не знаю, как поступить: дело в том, что я просто заснул. В этот момент я говорю Нандо, что, возможно, ему было страшно из-за моего отсутствия и моей неспособности вспомнить важные события, над которыми мы работали, и ухватить нити всех главных тем последнего периода работы. Нандо кажется мне отсутствующим.
После сессии я чувствую себя несчастным. Мне кажется, я был нечестен. В то же время я понимаю, что заснул так, как будто мне сделали инъекцию тиопентала, пентотала, чтобы справиться с чем-то болезненным, — это было спасательным средством перед угрозой чрезмерного напряжения.
И затем я проделал то же самое, дав избыточную интерпретацию, которая заставила Нандо отстраниться.
Я говорю себе: «Возможно, реальная проблема не в негативном качестве эмоций (ревность, гнев, зависть), а в их интенсивности».
На следующий день Нандо разговаривает неохотно. Он говорит, что на вчерашней сессии ему в голову пришел образ, который измучил его. Ему привиделся мужчина с выставленными напоказ гениталиями, эксгибиционист, от которого он пытался уйти. Это понятно, говорю я ему, так как вчера именно это и произошло. Я вел себя чрезмерно во второй половине сессии: произнося все те слова, что я ему сказал, я был эксгибиционистом. И добавляю, что, действительно, в начале сессии я был немного сонливым и на короткое время отключился, как будто мне сделали инъекцию тиопентала. Возможно, то же самое произошло и с ним, когда я зашел слишком далеко в своих словах: он отстранился. Несомненно, это был избыток эмоций, который послужил причиной того, что мы оба отдалились друг от друга.
Нандо чувствует облегчение. Он говорит, что в момент, когда он ощутил меня как отсутствующего на прошлой сессии, он рассказывал мне об интенсивной эмоции, которую он испытал, когда снова встретился со своей бывшей девушкой (анализ прерывался на неделю). Он почти убежал, он покраснел… Это та часть, которую я не услышал. Сцена разворачивалась на катке.
Я интересуюсь: «Почему вы не спросили меня, не заснул ли я, когда мое дыхание стало размеренным?» Нандо отвечает, что переживал, что он был скучным и именно поэтому я стал таким отстраненным. Я замечаю, что это звучит так, как будто его жена заснула рядом с ним и, вместо того чтобы разозлиться, он сказал: «Должно быть, я совсем неинтересный». На протяжении оставшегося времени сессии мы говорим открыто и прямо о том, что произошло с ним и со мной перед лицом сильных эмоций, когда лед, казалось, растаял.
На следующий день Нандо рассказывает два сна. В первом он испытал полную изоляцию, во втором он был с очень привлекательной женщиной-врачом, говорившей с ним в откровенной и искренней манере. Он мельком увидел ее красные трусики, она уложила его на кушетку и провела соответствующий осмотр.
Красное нижнее белье в том числе напомнило ему о Красном Кресте. Потом врач подошла к нему и сделала ему очень хороший массаж.
А. Ферро
«Избегание эмоций, проживание эмоций»
#АнтониноФерро
Я пытаюсь вступить в диалог, используя что-то, что я слышал до этого, но Нандо, кажется, не находит это убедительным. Вдруг он говорит: «Я почувствовал, что ваше дыхание стало размеренным, даже слишком размеренным». Я не знаю, как поступить: дело в том, что я просто заснул. В этот момент я говорю Нандо, что, возможно, ему было страшно из-за моего отсутствия и моей неспособности вспомнить важные события, над которыми мы работали, и ухватить нити всех главных тем последнего периода работы. Нандо кажется мне отсутствующим.
После сессии я чувствую себя несчастным. Мне кажется, я был нечестен. В то же время я понимаю, что заснул так, как будто мне сделали инъекцию тиопентала, пентотала, чтобы справиться с чем-то болезненным, — это было спасательным средством перед угрозой чрезмерного напряжения.
И затем я проделал то же самое, дав избыточную интерпретацию, которая заставила Нандо отстраниться.
Я говорю себе: «Возможно, реальная проблема не в негативном качестве эмоций (ревность, гнев, зависть), а в их интенсивности».
На следующий день Нандо разговаривает неохотно. Он говорит, что на вчерашней сессии ему в голову пришел образ, который измучил его. Ему привиделся мужчина с выставленными напоказ гениталиями, эксгибиционист, от которого он пытался уйти. Это понятно, говорю я ему, так как вчера именно это и произошло. Я вел себя чрезмерно во второй половине сессии: произнося все те слова, что я ему сказал, я был эксгибиционистом. И добавляю, что, действительно, в начале сессии я был немного сонливым и на короткое время отключился, как будто мне сделали инъекцию тиопентала. Возможно, то же самое произошло и с ним, когда я зашел слишком далеко в своих словах: он отстранился. Несомненно, это был избыток эмоций, который послужил причиной того, что мы оба отдалились друг от друга.
Нандо чувствует облегчение. Он говорит, что в момент, когда он ощутил меня как отсутствующего на прошлой сессии, он рассказывал мне об интенсивной эмоции, которую он испытал, когда снова встретился со своей бывшей девушкой (анализ прерывался на неделю). Он почти убежал, он покраснел… Это та часть, которую я не услышал. Сцена разворачивалась на катке.
Я интересуюсь: «Почему вы не спросили меня, не заснул ли я, когда мое дыхание стало размеренным?» Нандо отвечает, что переживал, что он был скучным и именно поэтому я стал таким отстраненным. Я замечаю, что это звучит так, как будто его жена заснула рядом с ним и, вместо того чтобы разозлиться, он сказал: «Должно быть, я совсем неинтересный». На протяжении оставшегося времени сессии мы говорим открыто и прямо о том, что произошло с ним и со мной перед лицом сильных эмоций, когда лед, казалось, растаял.
На следующий день Нандо рассказывает два сна. В первом он испытал полную изоляцию, во втором он был с очень привлекательной женщиной-врачом, говорившей с ним в откровенной и искренней манере. Он мельком увидел ее красные трусики, она уложила его на кушетку и провела соответствующий осмотр.
Красное нижнее белье в том числе напомнило ему о Красном Кресте. Потом врач подошла к нему и сделала ему очень хороший массаж.
А. Ферро
«Избегание эмоций, проживание эмоций»
#АнтониноФерро
❤9
Мисс А.
Восемнадцатилетняя первокурсница колледжа была направлена ко мне с предположительным диагнозом: пограничная личностная организация и тяжёлая невротическая депрессия. Мисс А. не справлялась с учёбой, избегала социальных контактов и периодически то замыкалась в себе в депрессивном состоянии, то непрерывно вступала в яростные споры с друзьями и домашними. У неё были как гомосексуальные, так и гетеросексуальные отношения, и доктору, направившему её ко мне, мисс А. показалась чрезмерно отчуждённой и холодной.
Главной причиной обращения были тяжёлый кризис социального общения в колледже и неуспеваемость при высоком уровне интеллекта. При углублении в её проблемы выяснилось, что мисс А. всегда страдала от сексуальной скованности, что проявлялось в виде интенсивного чувства вины по поводу сексуальности и в сопровождающих мастурбацию фантазиях о том, что её унижают, избивают и порабощают сильные мужчины с садистическими чертами. Хотя она влюблялась в мужчин, половой акт всегда вызывал у неё отвращение. Она чувствовала, что боится женщин, поскольку не может соперничать с ними, и пыталась занять подчинённое положение по отношению к некоторым властным женщинам. У неё были гомосексуальные связи с некоторыми подругами, но она не испытывала от этого сексуального удовольствия.
При поступлении в колледж ей казалось, что старательность в работе и учёбе помогут ей установить профессиональную идентичность, так что не надо будет вступать в сексуальные отношения с мужчинами или соревноваться с другими женщинами за мужчин. В колледже она ощутила, что все пути к сексуальной близости для неё закрыты, и растущее отчаяние перед этой неразрешимой проблемой в сочетании с усиливающейся виной за участие в «запрещённых» сексуальных действиях привели к депрессии, ставшей настолько сильной, что это уже серьёзно мешало ей учиться.
Мисс А. могла дать точные и живые описания значимых для неё людей и своих взаимоотношений с ними. У неё был цельный образ Я вопреки — или благодаря — сильному вытеснению; в данном случае можно было увидеть типичную картину истерически-мазохистической личностной структуры. Мисс А. имела определённые ценности и идеалы, её по-настоящему интересовали некоторые темы в культурной и политической областях. Она на удивление хорошо общалась в таких межличностных ситуациях, когда большая разница в возрасте снижала давление потенциальных сексуальных взаимоотношений.
Работая добровольцем в сфере социальной помощи, где она была самой молодой из участников, несколько месяцев она функционировала прекрасно, живя «как монахиня». Цельная концепция Я и других в данном случае позволяла исключить диффузную идентичность; хаотичная сексуальная жизнь имеет отношение к стоящей за ней сексуальной скованности по отношению к мужчинам и желанию подчиняться женщинам, вызванному виной. Мисс А. могла устанавливать глубокие объектные отношения в тех случаях, когда туда не примешивались сексуальные конфликты, у неё было ярко садистичное и жёсткое, но вполне интегрированное Супер-Эго.
Заключительный диагноз был: истерическая личность с мазохистическими чертами, фригидность и тяжёлая невротическая депрессия. Состояние мисс А. улучшилось после кратковременной психоаналитически ориентированной терапии, она смогла намного успешнее заниматься в колледже и участвовать в социальной жизни. Позднее её направили на психоанализ, чтобы там работать с более глубокими проблемами характера.
О. Кернберг
«Тяжелые личностные расстройства»
#ОттоКернберг
#КлиническаяИллюстрация
Восемнадцатилетняя первокурсница колледжа была направлена ко мне с предположительным диагнозом: пограничная личностная организация и тяжёлая невротическая депрессия. Мисс А. не справлялась с учёбой, избегала социальных контактов и периодически то замыкалась в себе в депрессивном состоянии, то непрерывно вступала в яростные споры с друзьями и домашними. У неё были как гомосексуальные, так и гетеросексуальные отношения, и доктору, направившему её ко мне, мисс А. показалась чрезмерно отчуждённой и холодной.
Главной причиной обращения были тяжёлый кризис социального общения в колледже и неуспеваемость при высоком уровне интеллекта. При углублении в её проблемы выяснилось, что мисс А. всегда страдала от сексуальной скованности, что проявлялось в виде интенсивного чувства вины по поводу сексуальности и в сопровождающих мастурбацию фантазиях о том, что её унижают, избивают и порабощают сильные мужчины с садистическими чертами. Хотя она влюблялась в мужчин, половой акт всегда вызывал у неё отвращение. Она чувствовала, что боится женщин, поскольку не может соперничать с ними, и пыталась занять подчинённое положение по отношению к некоторым властным женщинам. У неё были гомосексуальные связи с некоторыми подругами, но она не испытывала от этого сексуального удовольствия.
При поступлении в колледж ей казалось, что старательность в работе и учёбе помогут ей установить профессиональную идентичность, так что не надо будет вступать в сексуальные отношения с мужчинами или соревноваться с другими женщинами за мужчин. В колледже она ощутила, что все пути к сексуальной близости для неё закрыты, и растущее отчаяние перед этой неразрешимой проблемой в сочетании с усиливающейся виной за участие в «запрещённых» сексуальных действиях привели к депрессии, ставшей настолько сильной, что это уже серьёзно мешало ей учиться.
Мисс А. могла дать точные и живые описания значимых для неё людей и своих взаимоотношений с ними. У неё был цельный образ Я вопреки — или благодаря — сильному вытеснению; в данном случае можно было увидеть типичную картину истерически-мазохистической личностной структуры. Мисс А. имела определённые ценности и идеалы, её по-настоящему интересовали некоторые темы в культурной и политической областях. Она на удивление хорошо общалась в таких межличностных ситуациях, когда большая разница в возрасте снижала давление потенциальных сексуальных взаимоотношений.
Работая добровольцем в сфере социальной помощи, где она была самой молодой из участников, несколько месяцев она функционировала прекрасно, живя «как монахиня». Цельная концепция Я и других в данном случае позволяла исключить диффузную идентичность; хаотичная сексуальная жизнь имеет отношение к стоящей за ней сексуальной скованности по отношению к мужчинам и желанию подчиняться женщинам, вызванному виной. Мисс А. могла устанавливать глубокие объектные отношения в тех случаях, когда туда не примешивались сексуальные конфликты, у неё было ярко садистичное и жёсткое, но вполне интегрированное Супер-Эго.
Заключительный диагноз был: истерическая личность с мазохистическими чертами, фригидность и тяжёлая невротическая депрессия. Состояние мисс А. улучшилось после кратковременной психоаналитически ориентированной терапии, она смогла намного успешнее заниматься в колледже и участвовать в социальной жизни. Позднее её направили на психоанализ, чтобы там работать с более глубокими проблемами характера.
О. Кернберг
«Тяжелые личностные расстройства»
#ОттоКернберг
#КлиническаяИллюстрация
❤5👀1
When a patient goes into analysis, he, so to speak, loses his own mind.
Когда пациент вступает в анализ, он, образно говоря, утрачивает собственный ум.
Antonino Ferro
Giuseppe Civitarese
«The Analytic Field and Its Transformations»
#АнтониноФерро
#ДжузеппеЧивитарезе
❤9🔥4
Есть особая помеха для контрпереноса, вносимая пациентами, которые в младенчестве были подвержены интенсивным родительским проекциям. Я приведу пример со второй сессии с одной пациенткой — небольшая иллюстрация того, что я имею в виду.
На первой встрече пациентка рассказывала о том, что давало ей повод чувствовать, что она была большим разочарованием для родителей и для самой себя. На следующей встрече она казалась крайне подавленной, говорила еле различимым голосом и добрую часть сеанса продолжала описывать, как ужасно она себя чувствует. Она была подавлена, чувствовала себя безжизненной и совершенно бессильной, у нее ужасно болела голова, возможно, в связи с начинающейся менструацией.
Сеанс шел, и я почувствовала себя чрезмерно захваченной им. Я размышляла, не сделала ли я что-то не так в прошлый раз. Я чувствовала беспомощность и жаждала понять пациентку. В ответ на мой вопрос пациентка сказала, что у нее обычно не бывает головных болей во время менструации, но этот симптом был у ее матери. Я понимала, что здесь пациентка отождествляется с матерью, но почему-то это понимание не помогало, и я чувствовала, что не имеет смысла интерпретировать ей это.
Более озадачена я была чрезмерностью собственных переживаний, и до меня медленно дошло, что я была разочарованием одновременно и для нее, и для себя. Я была в положении беспомощного и сбитого с толку ребенка, отягощенного проекциями, исходящими от подавленной матери, — и это была такая интерпретация, которая целила в точку и повлекла изменение ситуации.
Позднее пациентка рассказала, что у нее был безукоризненный слух, но, несмотря на достаточную подготовку, поддержку и несомненные способности для того, чтобы стать солисткой, она никогда не могла сделать этого и ограничивалась аккомпанированием. Когда она была ребенком, ее мать пела, а она обычно подыгрывала ей на фортепьяно. Мне показалось, что эта пациентка выработала безукоризненный слух к материнской депрессии и нашла способ временами приближаться к ней, но только в качестве аккомпаниаторши.
Также я осознала, что мое необоснованное беспокойство на втором сеансе из-за того, что я не могу вполне понять пациентку, появилось потому, что каким-то образом она с самого начала ухитрилась дать мне почувствовать, что теперь я должна быть ребенком с безупречным слухом. Я еще вернусь к ситуации с безупречным слухом. Ее можно сравнить и противопоставить куда более грубой, и все-таки похожей ситуации.
Упомянутая ранее пациентка, жаловавшаяся на неприятие, была особенно горазда на нарушение моей способности к работе. Переживание близости с ней было переживанием почти беспрерывного дискомфорта или страдания. Она пробуждала тревогу, замешательство, гнев, раздражение; случаи, в которых мне доводилось чуть больше расслабиться, были опасны. Я немедленно и неожиданно подвергалась нападению тем или иным способом. Поток ее обвинений был непрестанен.
Эта пациентка — ребенок родителей, ненавидевших друг друга на момент ее рождения. Насколько я смогла восстановить, с младенчества мать заполняла ее непомерной тревогой и производными материнской ненависти к отцу. С другой стороны, почти психотический отец заполнял ее одновременно агрессивными обвинениями и грубой сексуальностью. Она описывала, как, когда она повзрослела и ее родители развелись, отец обрушивал на нее жалобы и обвинения по поводу матери, а когда она оставалась с матерью, та при случае привязывала ее к креслу и заставляла выслушивать неистовые нападки на отца.
Эта более поздняя ситуация, вероятно, воспроизвела то, что исходно было неречевым переживанием грубых проекций от обоих родителей. Возможно, именно эти переживания она пыталась передать мне в контрпереносе — и зачастую с успехом. Часто с ней я чувствовала себя привязанной к креслу и вынужденной выслушивать излияния неистовых обвинений к третьему лицу. Я чувствовала себя под нападением; я не желала слышать их и не могла защититься от них.
Продолжение в комментариях ⏭️
Х. Сигал
«Контрперенос»
#ХаннаСигал
На первой встрече пациентка рассказывала о том, что давало ей повод чувствовать, что она была большим разочарованием для родителей и для самой себя. На следующей встрече она казалась крайне подавленной, говорила еле различимым голосом и добрую часть сеанса продолжала описывать, как ужасно она себя чувствует. Она была подавлена, чувствовала себя безжизненной и совершенно бессильной, у нее ужасно болела голова, возможно, в связи с начинающейся менструацией.
Сеанс шел, и я почувствовала себя чрезмерно захваченной им. Я размышляла, не сделала ли я что-то не так в прошлый раз. Я чувствовала беспомощность и жаждала понять пациентку. В ответ на мой вопрос пациентка сказала, что у нее обычно не бывает головных болей во время менструации, но этот симптом был у ее матери. Я понимала, что здесь пациентка отождествляется с матерью, но почему-то это понимание не помогало, и я чувствовала, что не имеет смысла интерпретировать ей это.
Более озадачена я была чрезмерностью собственных переживаний, и до меня медленно дошло, что я была разочарованием одновременно и для нее, и для себя. Я была в положении беспомощного и сбитого с толку ребенка, отягощенного проекциями, исходящими от подавленной матери, — и это была такая интерпретация, которая целила в точку и повлекла изменение ситуации.
Позднее пациентка рассказала, что у нее был безукоризненный слух, но, несмотря на достаточную подготовку, поддержку и несомненные способности для того, чтобы стать солисткой, она никогда не могла сделать этого и ограничивалась аккомпанированием. Когда она была ребенком, ее мать пела, а она обычно подыгрывала ей на фортепьяно. Мне показалось, что эта пациентка выработала безукоризненный слух к материнской депрессии и нашла способ временами приближаться к ней, но только в качестве аккомпаниаторши.
Также я осознала, что мое необоснованное беспокойство на втором сеансе из-за того, что я не могу вполне понять пациентку, появилось потому, что каким-то образом она с самого начала ухитрилась дать мне почувствовать, что теперь я должна быть ребенком с безупречным слухом. Я еще вернусь к ситуации с безупречным слухом. Ее можно сравнить и противопоставить куда более грубой, и все-таки похожей ситуации.
Упомянутая ранее пациентка, жаловавшаяся на неприятие, была особенно горазда на нарушение моей способности к работе. Переживание близости с ней было переживанием почти беспрерывного дискомфорта или страдания. Она пробуждала тревогу, замешательство, гнев, раздражение; случаи, в которых мне доводилось чуть больше расслабиться, были опасны. Я немедленно и неожиданно подвергалась нападению тем или иным способом. Поток ее обвинений был непрестанен.
Эта пациентка — ребенок родителей, ненавидевших друг друга на момент ее рождения. Насколько я смогла восстановить, с младенчества мать заполняла ее непомерной тревогой и производными материнской ненависти к отцу. С другой стороны, почти психотический отец заполнял ее одновременно агрессивными обвинениями и грубой сексуальностью. Она описывала, как, когда она повзрослела и ее родители развелись, отец обрушивал на нее жалобы и обвинения по поводу матери, а когда она оставалась с матерью, та при случае привязывала ее к креслу и заставляла выслушивать неистовые нападки на отца.
Эта более поздняя ситуация, вероятно, воспроизвела то, что исходно было неречевым переживанием грубых проекций от обоих родителей. Возможно, именно эти переживания она пыталась передать мне в контрпереносе — и зачастую с успехом. Часто с ней я чувствовала себя привязанной к креслу и вынужденной выслушивать излияния неистовых обвинений к третьему лицу. Я чувствовала себя под нападением; я не желала слышать их и не могла защититься от них.
Продолжение в комментариях ⏭️
Х. Сигал
«Контрперенос»
#ХаннаСигал
❤15🔥3