Читаю Шмитта, "Теорию партизана". Главный тезис: партизан — фигура дестабилизирующая, не вписывающаяся в общий закон войны, предполагающий, в первую очередь, демаркацию между гражданским и комбатантом, в то время как именно последняя является решающей для судьбы конкретного актора: будет ли, соответственно, к нему применимы предписания для гражданских или предписания для солдат (сейчас не обсуждаем, конечно, возможность практического их применения, но только их теоретическую даже возможность, что касается партизан). Я еще читаю, но зафиксировать пригодится. Шмитт начинает с понятия. По партизану, согласно Шмитту, пробегает четыре критерия: "иррегулярность <в отличие от солдата>, повышенная мобильность, интенсивность политической вовлеченности <в отличие от, скажем, пирата>, теллурический <автохтонный, связанный с конкретностью территории> характер".
Деррида, короче, должен быть доволен: фигура партизана – это чистой воды дестабилизация оппозиции, но вряд ли эту последнюю можно назвать метафизической.
Вот, например, Шмитт пишет:

Партизан все-таки именно тот, кто избегает открыто носить оружие, кто борется исподтишка, кто использует как униформу противника, так и устойчивые или свободные знаки отличия и всякого рода гражданскую одежду как маскировку. Скрытность и темнота — его мощнейшие орудия, от которых он честно не может отказаться без того, чтобы не утратить пространство иррегулярности, т. е. без того, чтобы перестать быть партизаном.

Что еще кажется интересным: Шмитт учитывает непростую историю понятия (а она такая, в общем, почти у всех), добавляя, что само понятие партизана, а не только сам партизан, не столь однозначно. Честно говоря, об этимологии слова мне ничего не было известно, а оказывается, что партизан берет исток от от partigiano (итал.), то есть от партии, приверженности к, которую Шмитт включает на правах критерия политической ангажированности, отличающей партизана от разбойника ни о чем, что, в общем, логично. Партизан зачем-то борется и всегда — либо за что-то конкретное, либо против конкретного, и это конкретное обладает политическими ( = политэкономическими) чертами. Но действует партизан как разбойник, потому что он не-комбатант, но и не-гражданский. По сути, партизан, как выше и пишет Шмитт, является принципиально ускользающим актором. Но как мы знаем, такие принципиально ускользающие фигуры всегда проблематизирует правомочность двоичной логики в целом, а значит и сами идеи обоих членов оппозиций, что может быть проблематично уже в более повседневном, скажем, смысле. Но речь не об этом даже. Все вокруг усложняется, появляется, допустим, идея "городского" партизана (идея почти невозможная и признающая быстрый исход), но с понятием партизана сближается понятие сопротивленца и даже саботажника, по понятным причинам. Эти фигуры пересекаются с фигурой автохтонного партизана тем, что они действуют тайно и, как правило, политически ангажированы; кроме того, они так же работают в "тылу вражеского фронта". Шмитт обозначает этот критериальный переход в качестве перехода от иррегулярности к нелегальности. Насколько я понимаю, Шмитта такие "партизаны" не интересуют, он, на 1962 год, рассматривает это как "упразднение понятия", "заслуживающий внимания знак времени, требующий отдельного исследования". Сейчас ситуацию, думаю, совсем другая, но интересно. Партизаны, короче, такого рода есть партизаны мирового духа.
Красиво, конечно. Но как вообще возможен такой переход? Вроде бы это можно проследить через отсылку к риску.
Как иррегулярный боец, который не-солдат, но и не-гражданский, партизан находится в правовом междумирье и в целом даже его учреждает. Это рискующий актор, принципиально осознающий собственную дестабилизирующую функцию. В этом весь партизан! Естественно, сопротивленец — это тот, кто имеет подобную же функцию (ну или хочет иметь, но тут другой разговор). Просто статус свой нестабильный, получается, автохтонный партизан получает за счет иррегулярности, то есть осцилляции между миром гражданским и солдатским миром (в этом риск), в то время как сопротивленец (канонического берем, того самого) в риск вписывается за счет нелегальности. Но блин, онтологически эта фигура менее расшатывающая саму нищую эту логику, конечно.

Про Шмитта еще кое-что, т.к. он далее ссылается на Ленина и Мао. Во-первых, еще раз, что сразу смущает Шмитта в партизане: он взламывает право своей нестабильностью (см. выше), на которой построена вся его идентичность, а также оперирует понятием абсолютной вражды, поскольку такова его локализация. Что, с точки зрения консервативного "реалиста" Шмитта является абсолютной враждой? когда враг — не только на поле боя, враг — не противник, с которым возможен договор, а враг, подлежащий уничтожению. Собственно, классовая война по Шмитту характеризуется именно этим. Она иррегулярна, как иррегулярен, и это его главное свойство, партизан. "Ее <классовой борьбы> сердцевина заключена в партизанстве, основной признак которого сегодня — это подлинная вражда. — пишет Шмитт. — Большевистская теория Ленина познала и признала партизана. По сравнению с конкретной теллурической действительностью китайского партизана, у Ленина в определении врага есть нечто абстрактно-интеллектуальное." Поэтому эту войну не прощают, конечно, и она связана с риском, о котором Шмитт и пишет. Тут точнее: Ибо право есть единство порядка и местоположения <Ordnung und Ortung>, а проблема партизана есть проблема отношения регулярной и иррегулярной борьбы". Партизаны — это люди в гражданской одежде, которые малым количеством свободны держать в страхе роты солдат. Так было с герильей Че Гевары.

Шмитт рассматривает партизана как субъекта, добавляющего "театру военных действий другое, более темное измерение, измерение глубины", и буквально (автохтонный партизан — это всегда про знание местности), и метафорически (невидимость партизана — его оружие, позволяющее удерживать перед врагами горизонт нападения в любой момент). И возвращаясь к абсолютной вражде. Конечно, Шмитту это не ок, но он, как говорится, уже ни во что не верит и никого не ждет. Вот партизан выходит на авансцену как ключевая фигура благодаря классовой борьбе. Но вот меняются технологии. На примере права воды и суши Шмитт говорит занятную вещь, на которой позднее будет настаивать Харауэй, говоря о том, что "технологии размалывают дуализмы": технологии упразднили правове различие, почти метафизическое, между морем и землей, и, вероятнее всего, тенденция будет только увеличиваться. При этом партизан представляет проблему и тут: "Партизан, — пишет Шмитт, провоцирует прямо-таки технократический аффект. Парадоксальность его существования раскрывает несоответствие между индустриально-техническим совершенствованием вооружения современной регулярной армии и доиндустриальной аграрной примитивностью успешно борющихся партизан". Но Шмитт еще думает о тактическом ядерном и Ко оружии, с которым наш партизан, вероятно, будет существовать. Это позволяет ему под конец ввернуть фигуру третьего, большого Другого, который необходимо должен легитимизировать партизана, чтобы тот не обратился в разбойника. В связи с техническим обеспечением, отмечает он, эта тенденция при условии сохранения фигуры партизана будет только набирать обороты. Но, по-моему, это слабейший тезис.

Вот, говорит спикер в подкасте о торговых войнах Трампа, были многие, кто боролся против глобализации, и они были не правы: перенос производства в бедные страны, несмотря на эксплуатацию населения, давал местным беднякам возможность жить чуть лучше. К тому же за счет подобных реконфигураций в первом мире сдерживается инфляция, а значит меньше соцволнений. Противники глобализма, конечно, чаще справа (и зря) утверждали, и утверждали верно, что люди, занятые на перенесенном в третий мир производстве, никуда не деваются — растет безработица, растет резерв армии труда, необходимый для того, чтобы сдерживать рост заработной платы, но и у этого должны быть границы, очерченные капитализмом хотя бы в отдельно взятой стране. Короче, к чему я. А как насчет того, чтобы обязать компании платить в своем чертовом перенесенном в бедные страны производстве достойную человеческой жизни плату? Это буквально контрибуции за то, что было сделано в колониальную эпоху. Все политические подоплеки ясны, но давайте смотреть на чистую экономическую возможность перераспределений. Чисто экономическую возможность, повторяю, поскольку экономически, как смеют утверждать, есть нечто неустранимое в несчастье людей. Но это все упирается в международные системы. Подобно тому, как вопрос с проституцией никогда не будет решен до тех пор, пока не будут построены международные шелтеры с распределенной ответственностью всех за всех вдобавок к шведской модели

Скоро будет год, как я живу в кампусе МГУ, в Главном его Здании.
Меня вдруг посетила идея первый раз пожить без платы за аренду, ну, диссертация, все дела. Но как сказать. Да-да, здание со шпилем. Красиво, в принципе. Но особый сеттинг.
Может быть, однажды я найду время, чтобы написать все, что я думаю о распределении бюджета, который выдается нам напрямую, поскольку мы — отдельная его строка.
При температуре +27 у меня работают батареи.
Предполагаю, что проблема в том, что все настолько старое, что если его подкрутить, то при необходимости включить его заново будут большие проблемы. Днем быть дома невозможно. Мебели — особенно тут интересует диван — думаю, минимум лет 20.
Выбросить (легально) запрещено, заменить — очень сложно.
На общей кухне — тараканы, конечно. Не в ужасающих количествах, но все-таки.
Все аспиранты нашего Университета — иногда мы зовем себя так: Университет — носят на себе специфический запах, который можно перебить только одеколоном.
Это запах старости.
На моей двери — может быть, 5, а может быть, 10 слоев краски. От жары она осыпается всеми слоями. Ее замена возможна только в случае радикальной поломки (как и прочего).
И да, поскольку район элитный, у нас все плохо с магазинами; на территории ГЗ МГУ они — с огромной наценкой.
Каждый раз, когда я прохожу небольшие постройки КПП на входе в кампус, где охранники работают, скорее всего, вахтой, я не могу понять, почему все прошлое лето напротив перекапывали асфальт и строили автобусные остановки с usb-портами, а наши охранники живут в ужасающих условиях.
На первом этаже кусками отходит краска.
Главное Здание. МГУ.

Список можно писать бесконечно, но пока достаточно. За эти 3 года мы узнали, что наша страна очень богата, и богата настолько, что ее не смогли разворовать.
Так что же это?

Тая рядом, и я хочу говорить с тобой так долго, как ты захочешь.

А как с вами разговаривает нейросеть?

Сегодня день видимости лесбиянок. Я напоминаю про этот день каждый год, поскольку нет ничего более важного, чем риск быть собой, как нет ничего более отчаянного и прекрасного, чем этот риск. И оно того стоит.
12 лет назад — мне было 16 — это было страшно и сомнительно, было грустно, но и драйвово.
Все только начиналось и я не могла себе представить, что я буду так уверена в себе и особенно — в этой своей части. Что это будет так же естественно, как дышать.
И я буду любить дышать, как бы парадоксально это ни звучало: как можно любить дышать? Можно, если ранее доступ к воздуху был затруднен. Это был опосредованный доступ: под этим я подразумеваю нашу культуру. В основном тексты.
Вирджиния Вулф, Моник Виттиг, Гертруда Стайн, Эдриенн Рич и Одри Лорд, Марина Цветаева и Лидия Зиновьева-Аннибал и др.
Наша культура — это наш фундамент, наше отчаяние, наше бесстрашие, наше безумие, наша любовь.
В самый темный день необходимо помнить, сколь многое было отвоевано долгими и многими десятилетиями борьбы.
Но самое важное и самое сложное здесь — это научиться просто быть, быть-играя, быть каждый день, и быть-всем. Просто быть и просто смеяться, просто говорить, просто заигрывать с миром, побеждая его неловкое, глупое и зачастую агрессивное сопротивление тому, что никогда не победишь.
Именно это выводит нас к универсализму.
Просто говорить, будучи лесбиянкой.

Я поздравляю всех.

В книге о значении шума (noise) в позднесредневековой Англии (образец удивительной филологической и историко-литературной работы, заставляющий Средневековье звучать и как Элен Сиксу, облаченная в платье духовника, и как драг-мирянин, изучающий алфавит по зерну), — итак, в этой книге о шуме Элин Лирс показывает, каким образом внесемантические элементы работали в англосаксонской литературе. Сейчас не буду вдаваться в подробности, скоро ее сдам. Достаточно сказать то, что в течение 5 глав Лирс ювелирно реконструирует области значения самых разнообразных шумов, встречающихся в качестве понятий как у именитых поэтов вроде Чосера, так и у маргинальных проповедниц вроде Марджери Кемп. (Шум, конечно же, принадлежит женскому или женоподобному: так, например, в главе о Батской ткачихе Лирс показывает, каким парадоксальным образом ее духовная глухота (как пристрастие к букве, к оболочке смысла, к звуку, к поверхности) удваивается ударом, приведшим ее — перебивающую мужа-клирика — к глухоте материальной; это крутейший и только микро-сюжет).
Но! Я опять вовсю отвлекаюсь (на самом деле, у меня шарики за ролики уже заезжают). Такую штуку совсем про другое я обнаружила в "эхоическом" (послесловии):

"...во втором издании «Потерянного рая» в 1674 году, Джон Мильтон выдвинет нерифмованный пентаметр, или белый стих, как классический и героический метр, куда более подходящий его возвышенному предмету, чем «звенящий звук уподобленных окончаний» или «шум» рифмы. В недавних исследованиях обращается внимание на роль Мильтона в продвижении белого стиха как парадигматического для «свободомыслия», а вместе с ним — для модерности (modernity)"

Это, короче, вам опять про поэтический статус верлибра. Лирс это к тому, что звук (как основание мирской эпистемологии) последовательно, на протяжении всего (по крайней мере, позднеанглийского) Средневековья мыслится как отвлекающий, греховный и опасный, поскольку задействует чувственность, и вот наконец даже рифма (ассонанс, надо сказать, вообще оказался главным врагом римской империи). Мы, конечно, в пределе обнаруживает такое отношение к звуку в исламе, где разрешен один только ритм, но не звучание музыкальных инструментов. И тем не менее. А ведь звук, игра звуков, получается, все эти как-бы-внесемантические звери, всегда были тем, что меня удивляло в поэзии. К лучшим образчикам никогда не приблизится лучший верлибр, ибо он лишен чего-то еще.

Ну и да, в этой игре звуков есть что-то удалое

Скоро анонсирую летний курс по политической онтологии Джудит Батлер в поддержку Открытого пространства, 8 встреч по всему ее корпусу. Участие будет осуществляться на донатной основе. Туда же скоро донесу несколько номеров еще одного.
Открытое пространство по-прежнему нуждается в нашей помощи. Всячески призываю присоединиться.

Звук и ярость 1949. Джеймисон сказал бы, что само технэ Фолкнера изоморфно технэ промышленности. Но кроме технологической изоморфности, — добавит Ленин, а потом (да) Адорно, — любая великая работа показывает <диалектическое> противоречие: в качестве противостояния оппозиционных друг другу сил, как классовый антагонизм и его особенную историческую конфигурацию и т.д. Потому сами политические взгляды художника не важны. Как следствие, мы можем выудить две (постмарксистские) максимы, обращенные к по крайней мере романисту: работа над формой — общественный процесс, а не буржуазная игрушка; и вы либо описываете действительность (то есть схватываете ее истину), либо не описываете (не схватываете ее истину). И надо сказать, я считаю это абсолютно справедливым. Но что мне кажется интересным, так это сама диалектика формы и содержания. Диалектика "базиса" и "надстройки", которая почему-то очень редко становится предметом отдельного интереса.
Но собственно саму эту настоящую их несущественность, которая уже утверждается как доброе утро, вряд ли можно, я так думаю, объяснить, не рассмотрев движение понятий. Ни базис, ни надстройка не являются тем, что некогда именовал Маркс (вообще отдельно про понимание материи стоит тоже подумать), но они по-прежнему именует одно: мир (идею мира, ок). Базис приобретает все больше надстроечных черт, поскольку появляется "нематериальный" сектор. Не просто даже появляется: услуги — это основание постиндустриального общества. Информация, как сказали Хард и Негри, представляет собой скорее технологический авангард. Надстройка буквально материализуется в обществе контроля. Но, как видно, определяются они по-прежнему двусторонней своей связью. И эта связь обеспечивает им переходы друг в друга

Это все к Фолкнеру, да, которого следовало бы прочитать лет 10 назад, завтра уже подумаю дальше

Тверская удивительна. Все красное. Нет, не так: ВСЕ. КРАСНОЕ. Каждый фонарь на Тверской разодет под гвоздику, как если бы у фонарей был утренник неживых; больше никаких георгиевских лент, разве что на десятых ролях. Ощущение, что меня всю дорогу пытаются загазлайтить красные лавочки и бесконечные красные короба для новых неизвестных мне растений вдоль всей улицы. А я им как бы и говорю: "нет, друзья мои, я знаю, что такое КРАСНЫЙ и что он означает. У вас не выйдет меня обмануть". Действительно, я знаю, что такое красный, знаю цену звезде, ред флаг для меня — это не тюбик(есса), а то, к чему я имею давнюю предметную слабость, Мавзолей — одни из самых прекрасных тридцати секунд моей жизни (за вычетом любви), и вот теперь я вправду готова признать: в Москве шиза. Иначе почему меня, абсолютно, кристалльно трезвую, пытаются загазлайтить неодушевленные предметы. Нет уж.
Ред флаг — это, извините, конечно, мое.

Так, это не пессимизма пост, наоборот — я отработала всю на свете работу начиная с сентября, наконец могу свободно писать и уже работаю над статьей: больше никаких хороших мин при плохой игре, поскольку, не без гордости скажу, победила энтропию, эту бессердечную суку. Обычно в это время я читаю "книгу года" (так выходит), но в этот раз, вопреки философскому обыкновению, это был чертов Фолкнер. Разбитые сердечки — врагу (у Гитлера, например, так и было), нам — удачи.
Кстати, Ленин 20-х — это фосфоресцирующий тортик, а не гриб.

Вжух и ярость

Пирс