Приемная кампания в вузы – это какое-то сумасшествие. Безумная система позволяет подать невообразимое количество заявлений на несколько специальностей в несколько университетов, еще и результаты ЕГЭ действительны 4 года (ну давайте поверим, что таков срок годности тех знаний, которые получены при форсированной подготовке к этому низкопробному экзамену, ок). Переставлять приоритеты зачисления можно еще почти месяц после подачи заявления, а потом еще до последней минуты кампании решать, куда все-таки больше хочется (или куда выше шансы быть зачисленным). Госуслуги с этого (кажется) года еще и прогноз дают, правда непонятно, насколько быстро они аккумулируют и интегрируют данные о конкурсной ситуации из разных университетов, при том, что данные эти поступают в сами университеты из нескольких разных источников. Все это в совокупности выглядит какой-то извращенной заботой об абитуриенте, который скорее путается в хитросплетениях этой системы, чем извлекает из нее реальную пользу.

Нет ничего более депрессивного, чем августовские рекламные кампании «снова в школу». Этакая memento mori для самых маленьких.

Кажется, я миллион раз рассказывал эту историю, но все равно с удовольствием вспоминаю ее накануне каждого учебного года. В третий визит в Стамбул мне захотелось пожить там, где и положено европейцу – на Grande Rue de Péra (Истикляль). Снял квартиру в доме над католической церковью Святой Марии Драперис (вход через внутренний церковный дворик), с видом на Босфор и выходом на крышу. По соседству с церковью располагается российское консульство, оно же бывшее царское посольство в столичном Константинополе (здание с любопытной историей, но это отдельная тема). На фото справа как раз видна часть корпуса. И все было хорошо до 1 сентября. Примерно в 7 утра я проснулся в каких-то тревожных чувствах. Подошел к окну, выглянул, прислушался и быстро понял, чем они вызваны. В консульстве в честь Дня знаний кто-то включил песенку про школу. До моих апартаментов она едва-едва доносилась, на видео ее вообще практически не слышно, только дебильно-мажорный мотивчик, сразу выдающий природу произведения (песенку я так и не опознал, видео публиковать не буду, чтобы лишний раз не травмировать читателей). Но мозг каким-то невообразимом образом расслышал все это во сне и поднял с кровати. И уснуть в тот день больше не получилось. Обожаю школу.

В июле в издательстве Corpus вышла очень интересная книга Эбигейл Шрайер «Вредная терапия. Почему дети не взрослеют». Если максимально емко сформулировать основной поинт, то он примерно следующий: психологи далеко не всегда реально решают те проблемы, которые они призваны решать, а зачастую даже являются частью той проблемы, которую призваны решить. Тенденция, которую фиксирует Шрайер относительно молодого поколения в США, еще полвека назад обозначил Станислав Андрески в работе «Социальные науки как колдовство», так что наблюдение не новое. На это, конечно, всегда можно возразить, акцентируя особую сложность той эпохи, в которую нам довелось жить, но как-то неудобно рассуждать на эту тему пока еще живы те, кто застал первую половину прошлого столетия, с двумя мировыми войнами, революциями, лагерями и прочими весьма травмирующими обстоятельствами. Сложность и травматичность эпохи – понятие сугубо относительное, и валить все исключительно на внешние факторы – слишком примитивная линия контраргументации. Но специфика современности (в узком смысле) – это отдельный и дискуссионный вопрос. Меня особенно заинтересовала описанная Шрайер цепочка установок и действий, которые легко провоцируют тревожность и прочие проблемы психологического свойства. Кажется, мы регулярно наблюдаем что-то похожее в действительности, особенно в последние годы:
1. Научите детей пристально следить за своими чувствами.
2. Запустите цепную реакцию зацикливания.
3. Сделайте «счастье» главной целью, но не забывайте поощрять эмоциональные страдания.
4. Подтверждайте важность детских тревог и подстраивайтесь под них.
5. Следите, контролируйте, не упускайте из виду.
6. Не скупитесь на диагнозы.
7. Дайте им таблеток.
8. Поощряйте детей делиться своей «травмой».
9. Советуйте выросшим детям обрывать контакты с «токсичными» родственниками
10. Создайте зависимость от лечения.
Пройдете все десять шагов – получите «эмоционального ипохондрика» (в формулировке Шрайер). Американский средний класс по этому пути уже ушел довольно далеко, но и мы не отстаем (впрочем, Россия в ее книге пару раз фигурирует как пример общества, которое поощряет самостоятельность и ответственность молодого поколения). Перспективы у всего этого очень пугающие. Как и любая профессиональная корпорация, психологи заинтересованы в том, чтобы создавать себе клиентуру, причем по возможности постоянную. Кажется, они вполне успешно с этим справляются. Нет, не все психологические проблемы являются вымышленными и не все психологи шарлатаны (автор этого и не утверждает), но вполне вероятно, что какая-то часть проблем прекрасно решилась бы и без их вмешательства, а какие-то просто и не возникли бы, если бы не их постоянные призывы «прислушиваться к себе», ставшее мантрой современности. Если совсем коротко, то, как пелось в известно когда-то песне, «don't let the sound of your own wheels drive you crazy».

В упомянутой в предыдущем посте книге Станислава Андрески «Социальные науки как колдовство» есть не очень оригинальное (теорема Томаса к тому времени была полвека как сформулирована), но верное замечание:

…представьте только, насколько печальна была бы участь ученого-естественника, если бы объекты его исследования взяли себе в привычку реагировать на то, что он о них говорит, то есть если бы вещества могли прочесть или услышать то, что химик пишет или говорит о них, и изготовились выпрыгнуть из своих контейнеров и сжечь его, как только им не понравится то, что они увидели на его доске или в блокноте. Представьте трудности проверки химических формул, которые возникли бы в том случае, если бы химик, повторяя их достаточно долго и достаточно убедительным тоном, мог заставить вещества подчиниться этим формулам – но с тем именно риском, что они могут и досадить ему, действуя наперекор.

Собственно, именно это важно держать в уме, когда речь заходит о теории поколений. Она могла быть (а могла и не быть) полной фигней, когда ее сформулировали сто лет назад, но последние 30 лет к ней настолько часто апеллируют в публичном пространстве, что она вполне могла перестать быть полной фигней и начать неплохо описывать подстроившуюся под нее реальность. Так что я бы не спешил списывать ее со счетов. Хотя реальность по-прежнему сложнее любых ее описаний.

Какая прекрасная и актуальная карикатура двадцатилетней давности: «Мы создали безопасную, непредвзятую среду, которая сделает вашего ребенка неприспособленным к реальной жизни» (William Haefeli, The New Yorker).

Джонатан Хайдт написал очень хорошую книгу о происхождении «тревожного поколения» (зумеров). Основная идея: очень резкая по историческим меркам смена форм детства – доминировавшее на протяжении многих поколений «игровое детство», обеспечивавшее детям антихрупкость за счет наличия нормального количества стрессоров, очень резко сменилось «телефонным детством» 2010-х гг., проведенным в совершенно непригодном для подростков мире социальных сетей. Негативные тенденции начали наблюдаться еще в 1990-е гг., когда родители помешались на безопасности детей и гиперопеке, сильно ограничив возможности получения детьми разнообразного опыта в критически важный период взросления, но это лишь полбеды. Вторая половина – дизайн социальных платформ, которые сконструированы таким образом, что стимулируют социальную депривацию, фрагментацию внимания и вызывают сильнейшую зависимость. Взросление в мире социальных сетей крайне негативно отражается на психике подростков, переключая их из нормального для детей «режима исследования» (поиск возможностей и открытость новому опыту) в «режим защиты» (поиск опасностей и дефицитное мышление). Установки меняются с «дайте мне вырасти!» (хорошо известной всем старшим миллениалам и более ранним поколениям) на «оберегайте меня!». Этот сдвиг прекрасно виден по обследованиям студентов американских колледжей, у которых наблюдается резкий рост психических расстройств (почти трехкратный за 2010–2018) и общему изменению атмосферы в кампусах. И нет никаких оснований утверждать, что «ну просто вот объективно время такое сложное»: Америка видала времена и сложнее. В отличие от Шрайер, Хайдт не пишет про орды психологов, которые предлагают молодежи побольше зацикливаться на собственных проблемах, чтобы не терять клиентуру, но, кажется, и ничего против этой идеи не имеет. Что со всем этим делать в наших реалиях не очень понятно (вся 4-я часть книги посвящена советам, но они очевидно для другого мира). Полная и бездумная адаптация под специфику поколения – однозначно не вариант. Это лишь усугубит проблему. Делать вид, что ничего не поменялось, тоже не вариант. Поиск среднего пути, некая умная адаптация, которая предполагает обоюдную настройку всех участников процесса? Звучит неплохо, но что это значит на практике – вот вопрос. Образование, тем более высшее, совершенно невозможно без переключения реципиентов обратно в «режим исследования», а это предполагает довольно высокий уровень устойчивости к стрессовым ситуациям, которых в образовательном процессе всегда много. Лайтово и чилово (сколько тут нужно «л»?) бывает на онлайн-платформах и у фиговых репетиторов, в настоящих университетах всегда было трудно и жестко. Без ревизии стандартов и подходов мы, конечно, не обойдемся, но нет такого сценария, при котором застывшего в «режиме защиты» студента можно было бы хоть чему-то научить.

Это, конечно, никакая не садовая лопатка. Это СКРЕПА. Будут закрывать рассадник (извините) нового искусства — многомиллионная аудитория журнала «Садовод-любитель» вступится за него. Гениальное решение.

Фрагмент из статьи 1948 г. психолога-бихевиориста Эдварда Толмена, автора концепции «когнитивных карт»:

Так что же во имя Небес и Психологии мы можем сделать? Мой единственный ответ: молиться на широкие когнитивные карты. Учителя и планировщики будущего должны будут сделать так, ... чтобы ничьи дети не были слишком мотивированы или слишком фрустрированы. Только тогда мы сможем научить их оглядываться по сторонам, видеть в более широкой перспективе, понимать, что иногда они просто ходят по кругу, находить новые пути к поставленным целям.

Для контекста: Толмен обратил внимание, что лучше всего в экспериментах в лабиринте проявляли себя крысы, которые обладали широким видением ситуации и целостным образом пространства, а вот слишком мотивированные или слишком фрустрированные справлялись значительно хуже. По моим впечатлениям наша образовательная сред сконструирована теперь таким образом, что мотивации (заработать оценку) и фрустрации в ней хоть отбавляй, а вот установка на формирование широкого видения и целостной картины в лучшем случай декларируется, но точно не поощряется. Молитвы Толмена так и не были услышаны.

Пока что главная интрига книги Ребекки Лоу «Долгая дорога в Тегеран. На велосипеде по Европе и Ближнему Востоку» — закончит ли героиня бухать, когда пересечет границу между секулярной Европой и мусульманским Востоком. Первая четверть книги (до Турции) она пьет что-то каждые три-четыре страницы. И содержательности это явно не добавляет. Посмотрим, что будет дальше.

Учить или не учить студентов методологии – давний и сложный вопрос, на который у меня нет однозначного аргументированного ответа (есть интуитивный). Методология всегда была самым сложным разделом учебного плана, требовала очень обширной теоретической базы, немалого практического опыта и подходящего поля для подконтрольных экспериментов. Подводить к ней нужно было очень аккуратно, а преподавать – максимально «приземленно», т.е. поближе к реальным кейсам. Встроить такую сложную штуку в любой учебный план непросто. А если делать это как-то иначе, то получается плохо: методология превращается в ритуальные декларации и оммаж полюбившимся авторам, без реальной имплементации. Методологический инструментарий пафосно демонстрируются во введении и убираются подальше, все интеллектуальные манипуляции осуществляются чем и как попало. Есть и другой вариант, ничем не лучше первого: методологию действительно пытаются применять, но так, что вся фактура жестко вписывается в избранную теоретическую рамку, все «лишнее» отсекается, а немногое оставшееся форматируется (=деформируется) так, чтобы соответствовать интерпретативной схеме. В итоге то, что должно обеспечить эпистемические ресурсы, способствующие лучшему пониманию сюжета, превращается в дымовую завесу, за которой уже невозможно разглядеть предмет. Понятно, почему так происходит: интеллектуальный иммунитет против неподходящей методологии формируется только с опытом, а в студенческие годы взяться ему объективно неоткуда (зато желания и энергии натягивать сову на глобус хоть отбавляй). В этом плане вынесение методологии на следующий уровень образования кажется вполне логичным ходом (во времена специалитета такой возможности не было). Но есть и другая сторона проблемы, которая мешает признать логичный ход единственно правильным. Во-первых, невозможно совсем не рефлексировать по поводу того, как именно производится исследование, на что смотреть, что искать, какими категориями оперировать, как «сшивать» разрозненные элементы фактического материала (и что вообще есть этот самый «фактический материал»). Проблематизировать собственные построения нужно учить сразу. Во-вторых, отсутствие методологии в учебном плане совсем не гарантирует ее отсутствия и на практике. Она все равно контрабандно протаскивается в работы и почти всегда получается один из двух вариантов, описанных выше. В том числе потому, что не учили.