Хорошо ли вы выучили уроки?
«Уроки Лас-Вегаса» — редкий случай, когда книга по архитектуре читается как вскрытие профессии при живом пациенте. В 1968 году Роберт Вентури, Дениз Скотт Браун и Стивен Айзенур везут студентов Йеля не к Парфенону и не в Рим, а на Лас-Вегас-Стрип. В город, который уже живёт по иным пространственным и семиотическим законам, где вывеска важнее фасада, парковка важнее площади, а здание существует не столько в пространстве, сколько в поле восприятия автомобилиста. Этот китч работает на мгновенное считывание на скорости движения. Чистая оптика постмодернизма.
Главный вклад Вентури — возвращение символизма в архитектуру без сентиментальности и морализаторства. Его «декорированный сарай» утверждает принцип: форма может быть предельно простой и сложной по смыслу за счёт знака, вынесенного наружу. «Утка», напротив, здание-знак целиком, оказывается куда более рискованной стратегией, чем принято считать. Вентури показывает, что модернизм проиграл не потому, что был слишком строг, а потому что отказался работать с коммуникацией. Архитектура, которая не умеет говорить, начинает кричать.
Лас-Вегас же говорит громко, иногда безвкусно, но предельно ясно — и именно поэтому его стоит изучать, а не игнорировать с видом оскорблённого интеллигента. Вентури не оправдывает «плохой вкус», он показывает, что вкус — не единственный критерий архитектурной состоятельности.
«Уроки Лас-Вегаса» — редкий случай, когда книга по архитектуре читается как вскрытие профессии при живом пациенте. В 1968 году Роберт Вентури, Дениз Скотт Браун и Стивен Айзенур везут студентов Йеля не к Парфенону и не в Рим, а на Лас-Вегас-Стрип. В город, который уже живёт по иным пространственным и семиотическим законам, где вывеска важнее фасада, парковка важнее площади, а здание существует не столько в пространстве, сколько в поле восприятия автомобилиста. Этот китч работает на мгновенное считывание на скорости движения. Чистая оптика постмодернизма.
Главный вклад Вентури — возвращение символизма в архитектуру без сентиментальности и морализаторства. Его «декорированный сарай» утверждает принцип: форма может быть предельно простой и сложной по смыслу за счёт знака, вынесенного наружу. «Утка», напротив, здание-знак целиком, оказывается куда более рискованной стратегией, чем принято считать. Вентури показывает, что модернизм проиграл не потому, что был слишком строг, а потому что отказался работать с коммуникацией. Архитектура, которая не умеет говорить, начинает кричать.
Лас-Вегас же говорит громко, иногда безвкусно, но предельно ясно — и именно поэтому его стоит изучать, а не игнорировать с видом оскорблённого интеллигента. Вентури не оправдывает «плохой вкус», он показывает, что вкус — не единственный критерий архитектурной состоятельности.
❤🔥8🔥8
Скетчбук от Smythson. Устойчивость без компромиссов
Бренд появился в конце XIX века как поставщик письменных систем для британской бюрократии, дипломатии и частных архивов. Контракты, протоколы, документы, которые должны были пережить не один кабинет и не одного владельца. В таком контексте предмет либо работает безупречно, либо становится проблемой. Ошибка стоила слишком дорого, чтобы её можно было списать на случайность.
Из стремления к совершенству и долговечности вырос скетчбук Smythson. Ключевая его особенность — сменные внутренние блоки. Наполнение можно пересобирать по ходу работы, дополнять и архивировать. Чистые листы для набросков, разлинованные страницы для заметок и структурированные блоки соединяются в одну систему.
Фирменная бумага Featherweight почти не менялась по составу с момента своего создания. Небольшая толщина сочетается с высокой плотностью: лист не продавливается, стабильно принимает чернила, карандаш и ручку. Обложка из кожи Panama создана по тем же критериям устойчивости вне времени: зернистая плотная кожа, которая медленно стареет без заломов и потери формы.
Бренд появился в конце XIX века как поставщик письменных систем для британской бюрократии, дипломатии и частных архивов. Контракты, протоколы, документы, которые должны были пережить не один кабинет и не одного владельца. В таком контексте предмет либо работает безупречно, либо становится проблемой. Ошибка стоила слишком дорого, чтобы её можно было списать на случайность.
Из стремления к совершенству и долговечности вырос скетчбук Smythson. Ключевая его особенность — сменные внутренние блоки. Наполнение можно пересобирать по ходу работы, дополнять и архивировать. Чистые листы для набросков, разлинованные страницы для заметок и структурированные блоки соединяются в одну систему.
Фирменная бумага Featherweight почти не менялась по составу с момента своего создания. Небольшая толщина сочетается с высокой плотностью: лист не продавливается, стабильно принимает чернила, карандаш и ручку. Обложка из кожи Panama создана по тем же критериям устойчивости вне времени: зернистая плотная кожа, которая медленно стареет без заломов и потери формы.
Город, который можно зажечь
Есть свечи как отдельный тип, которые хочется не зажигать, а расставлять. Свечи HAY можно читать по-разному, но в них неожиданно много архитектурного. Разная высота, толщина и паттерны превращают отдельные объекты в коллекцию типологий, из которых собирается интерьерный скайлайн.
Можно собрать свой город:
- плотный центр из толстых цилиндров,
- пару стройных высоток по краям,
- хаотичный пригород из тонких свечей.
Интерпретации рождаются через ощущения и в процессе перестановки. Сначала сдержанный северный модернизм, затем условный постмодерн с цветом и иронией. Стоит уплотнить композицию и получается перегруженный микро-Манхэттен.
При горении город постепенно исчезает. Башни тают, силуэты меняются, пропорции плывут: урбанистика в режиме таймлапса.
И важная деталь — основания свечей. Эти небольшие «пьедесталы» работают как цоколи: визуально утяжеляют низ, дают устойчивость и делают свечу именно объектом, а не просто расходником.
Единственный минус: в какой-то момент станет жалко их зажигать.
Есть свечи как отдельный тип, которые хочется не зажигать, а расставлять. Свечи HAY можно читать по-разному, но в них неожиданно много архитектурного. Разная высота, толщина и паттерны превращают отдельные объекты в коллекцию типологий, из которых собирается интерьерный скайлайн.
Можно собрать свой город:
- плотный центр из толстых цилиндров,
- пару стройных высоток по краям,
- хаотичный пригород из тонких свечей.
Интерпретации рождаются через ощущения и в процессе перестановки. Сначала сдержанный северный модернизм, затем условный постмодерн с цветом и иронией. Стоит уплотнить композицию и получается перегруженный микро-Манхэттен.
При горении город постепенно исчезает. Башни тают, силуэты меняются, пропорции плывут: урбанистика в режиме таймлапса.
И важная деталь — основания свечей. Эти небольшие «пьедесталы» работают как цоколи: визуально утяжеляют низ, дают устойчивость и делают свечу именно объектом, а не просто расходником.
Единственный минус: в какой-то момент станет жалко их зажигать.
Сброс настроек до базовых
Наступает момент, знакомый каждому, кто живёт в большом городе. Когда дело уже не в усталости и не в количестве проектов. Просто всё начинает давить сразу. Город, люди, плотный фоновый шум, который никогда не выключается. Где-то рядом всегда что-то едет, гудит, чистит. Всё вокруг живёт по собственному расписанию, независимо от тебя. И ты вдруг ловишь себя на мысли, что тишина стала роскошью.
Тогда возникает простое желание — сбежать. Так, чтобы вокруг никого. Вообще. Чтобы не было ни звука цивилизации, ни случайных людей — только природа и возможность побыть наедине с собой.
В этих мыслях постепенно складывается образ дома, который не привязан к одному месту. Его можно поставить там, где хочется пожить какое-то время: в лесу, в горах, среди снега. Аккуратно встроенное в ландшафт пространство с лаконичной, выверенной архитектурой. За окном — природа во всех её проявлениях, а внутри — тепло и ощущения покоя.
Ты просыпаешься и засыпаешь в тишине. Утром надеваешь тапочки, накидываешь белый халат, берёшь чашку кофе и выходишь на террасу. Воздух холодный и плотный, пахнет деревом и дымком.
Вечером делаешь барбекю. Потом сауна. А после выходишь на улицу, поднимаешь голову вверх и видишь небо с россыпью звёзд. Когда мы вообще в последний раз видели звёзды?
Мы называем это поиском формы. Аалто уезжал на остров, Райт — в пустыню, Цумтор — в альпийскую деревню, Ле Корбюзье — в хижину 16 м². Хорошая традиция сформированная лучшими из лучших. Их примеру можно последовать, выбрав своё место.
Наступает момент, знакомый каждому, кто живёт в большом городе. Когда дело уже не в усталости и не в количестве проектов. Просто всё начинает давить сразу. Город, люди, плотный фоновый шум, который никогда не выключается. Где-то рядом всегда что-то едет, гудит, чистит. Всё вокруг живёт по собственному расписанию, независимо от тебя. И ты вдруг ловишь себя на мысли, что тишина стала роскошью.
Тогда возникает простое желание — сбежать. Так, чтобы вокруг никого. Вообще. Чтобы не было ни звука цивилизации, ни случайных людей — только природа и возможность побыть наедине с собой.
В этих мыслях постепенно складывается образ дома, который не привязан к одному месту. Его можно поставить там, где хочется пожить какое-то время: в лесу, в горах, среди снега. Аккуратно встроенное в ландшафт пространство с лаконичной, выверенной архитектурой. За окном — природа во всех её проявлениях, а внутри — тепло и ощущения покоя.
Ты просыпаешься и засыпаешь в тишине. Утром надеваешь тапочки, накидываешь белый халат, берёшь чашку кофе и выходишь на террасу. Воздух холодный и плотный, пахнет деревом и дымком.
Вечером делаешь барбекю. Потом сауна. А после выходишь на улицу, поднимаешь голову вверх и видишь небо с россыпью звёзд. Когда мы вообще в последний раз видели звёзды?
Мы называем это поиском формы. Аалто уезжал на остров, Райт — в пустыню, Цумтор — в альпийскую деревню, Ле Корбюзье — в хижину 16 м². Хорошая традиция сформированная лучшими из лучших. Их примеру можно последовать, выбрав своё место.
🔥12❤🔥9
«Дойти до самой сути…», Б. Пастернак
До недавнего времени литература оставалась искусством с высокой ценой каждой правки. Лев Толстой переписывал «Войну и мир» не менее семи раз, отдельные сцены — до двадцати. Фёдор Достоевский возвращался к рукописям на каждом этапе работы, наслаивая правки, вставки и приписки к уже написанному. Печатные машинки лишь усилили этот процесс создания: промахнулся — перепечатываешь страницу целиком. Сегодня текст можно стереть, переписать или сгенерировать за секунду. Вместе с этим почти исчезло ощущение необратимости.
Перьевая ручка — это всегда про процесс. Про замедление и ритуал, которые возвращают вес самому действию. Ты заправляешь чернила, прикасаешься пером к бумаге, ведёшь протяжные линии букв.
Ручка из коллаборации Moleskine × Kaweco — это сочетание двух логик. Немецкий подход к прагматике предмета, доведенный до функционального совершенства, встречается с итальянским вниманием к ритуалу. Лёгкий корпус, понятная эргономика, стабильное перо M. В итоге практичность перестаёт быть сухой, а романтика — избыточной.
До недавнего времени литература оставалась искусством с высокой ценой каждой правки. Лев Толстой переписывал «Войну и мир» не менее семи раз, отдельные сцены — до двадцати. Фёдор Достоевский возвращался к рукописям на каждом этапе работы, наслаивая правки, вставки и приписки к уже написанному. Печатные машинки лишь усилили этот процесс создания: промахнулся — перепечатываешь страницу целиком. Сегодня текст можно стереть, переписать или сгенерировать за секунду. Вместе с этим почти исчезло ощущение необратимости.
Перьевая ручка — это всегда про процесс. Про замедление и ритуал, которые возвращают вес самому действию. Ты заправляешь чернила, прикасаешься пером к бумаге, ведёшь протяжные линии букв.
Ручка из коллаборации Moleskine × Kaweco — это сочетание двух логик. Немецкий подход к прагматике предмета, доведенный до функционального совершенства, встречается с итальянским вниманием к ритуалу. Лёгкий корпус, понятная эргономика, стабильное перо M. В итоге практичность перестаёт быть сухой, а романтика — избыточной.
🔥13❤🔥6