Сегодняшний #визуальныйпонедельник будет из коллекции музея Тейт Британ. Помните, когда вышел первый сезон «Бриджертонов», в российских соцсетях поднялась волна возмущения: темнокожие аристократы в Британии эпохи Регенства, где это видано? Сериал вызвал очередной виток критики «новой этики» и «повесточки», из-за которых искажается историческая правда. Одним из аргументов противников такой позиции было то, что сериал снят в жанре альтернативной истории, у него не было задачи как-то документировать события прошлого. Но на самом деле, если как следует закопаться в историю, то можно найти и реальные примеры темнокожих британцев, которые при этом были свободными и занимали вполне устойчивое положение в обществе.

Один из них изображён на этом портрете конца XVIII века кисти Джошуа Рейнольдса. Его звали Франсис Барбер, он был рабом с Ямайки, которого привезли в Англию ребёнком. Барбер выучился в местной школе, а после смерти хозяина стал свободным человеком. Позже его сделал своим наследником поэт, писатель и лексикограф Сэмюэл Джонсон, у которого Барбер работал помощником (вероятно, он в том числе редактировал произведения Джонсона). Барбер служил во флоте, у него был свой маленький бизнес по продаже тканей, а также своя школа. Он женился на белой женщине, что, конечно, вызвало критику в те времена, но было вполне легально. Аристократом Барбера назвать нельзя, но он был вхож в круги художников и интеллектуалов, что демонстрирует в том числе факт существования этого и других его портретов — не только кисти Рейнолдса, но и аквалериста Генри Эдриджа и живописца Джеймса Норткотпа.

В 2015 году в издательстве Йеля вышло исследование Майкла Бандока, литературоведа из Университетского колледжа Лондона (это мой университет!), полностью посвящённое Барберу. Оно называется "The Fortunes of Francis Barber: The True Story of the Jamaican Slave Who Became Samuel Johnson's Heir” и делает попытку восстановить историю этого необычного человека — на тех источниках, которые остались о нём (к сожалению, их очень мало). Хорошую рецензию на книгу с подробностями о Барбере можно найти тут.

В продолжение разговора о японизме - роскошная подборка от Софьи Багдасаровой по ссылке
#colonialsorrows

Так вот - кроме картинки в журнале ("Наше наследие", II (20), 1991) обнаружилось подробное объяснение самой Татьяны Алексушиной о том, как она проводила атрибуцию. Когда стало ясно, что это кто-то из приближенных Анны Иоанновны, в дело вступили локоны. В её царствование носить такую прическу могли только фрейлины государыни. Бенигна, как мы помним, фрейлиной стала ещё в 1720 году, позднее была возведена в статс-дамы, а её страсть к дорогим нарядам и драгоценностям отмечали многие современники. Она отлично подходит. Но эта гипотеза нуждалась в обосновании.

Что ж, сопоставление предполагаемого портрета герцогини Курляндской с уже известными шестью изображениями Бенигны обнаружило большое сходство. Особенно Татьяна Алексушина отметила близость к портрету герцогини в пожилом возрасте, написанном балтийским немцем Баризьеном уже в период её вдовства около 1780 года. Эта картина до сих пор находится в Рундальском дворце, отстроенном Бироном ещё до получения титула герцога Курляндии. Но вернемся к шедевру из Самарского музея.

Портрет в розовом платье писался с натуры - об этом говорят заметные на рентгенограмме многочисленные правки. Госпоже Бирон здесь около 34-37 лет. Такая точная датировка возможна благодаря двум деталям.

1. Горностаевая мантия указывает на период после 1737 года, когда Бирон и его супруга получили герцогскую (княжескую) корону Курляндии.
2. На портрете нет красной ленты ордена св. Екатерины - Бенигна стала кавалерственной дамой только 14 февраля 1740 года.

Убедительные доводы? Вполне! А ведь статья, можно сказать, нашла меня сама...

Фридрих Гартман Баризьен. Бенигна Готлиба Бирон, вдовствующая герцогиня Курляндии и Семигалии, ок. 1780. Рундальский дворец-музей, Латвия.

***
Чуть более развернутая версия поста опубликована в моем Дзене, не так давно фантастически преодолевшем отметку в 200 подписчиков. Ура!

Подозреваю, это все завирусившаяся первая часть истории. Комментарии читателей, кстати, на редкость содержательны и проясняют причины, по которым холст мог оказаться в театре.

Прерву тематический монолог анонсом-рекомендацией:
совсем скоро закрывается набор на новый поток «Креативных лабораторий» — бесплатной программы Газпромбанка, ФК «Зенит» и студии Gonzo:Research&Art для творческой молодежи в самом широком смысле. Даже мне, довольно олдскульной искусствоведке и теоретику, летняя лаборатория показалась очень интересным опытом.

Эта лаборатория будет объединена темами пространства города, театра и звука.

На Новой сцене Александринского театра участники будут разрабатывать аудио-спектакли, спектакли-квесты и постановки-променады, связанные с главными достопримечательностями города и ФК «Зенит».

Хронология такая:
• до 4.11 — прием заявок
• 6.11–18.12 — онлайн и в Петербурге
• 11–14.11 — очные сессии

Участниками могут стать товарищи и товарки до 35 лет из областей междисциплинарного и театрального искусства, городских (в т.ч. краеведческих) исследований, саунд-дизайна и музыки.

Детали и запись — https://creativelabs.fc-zenit.ru/

Теперь думаю, не податься ли мне снова🙃

Анна Остроумова, будущая звезда гравюры, училась в Академии художеств, когда её соученик и коллега по "Миру искусства" Филипп Малявин пишет серию портретов своих соратников. О работе Малявина Анна потом вспоминала так: «В феврале 1896 года он писал мой портрет. Мама дала ему тридцать рублей на холст и краски. Размер очень большой. Я во весь рост стою в классе академии. Приходилось позировать после этюдного класса, где я всегда работала стоя, и потому позировать было довольно утомительно. Малявин был весь под влиянием Цорна. Восхищался им, только и говорил о нем. Портрет вышел неинтересный. Я не люблю его. Он груб, скучен и совсем не передает меня…»

Анна Доротея Тербуш (Лисиевская). Автопортрет с моноклем, 1776. Берлинская картинная галерея.

Филипп Малявин. Портрет Анны Остроумовой (Остроумовой-Лебедевой), 1896. Русский музей.
#женщинывискусстве
#полиныгероини

Про портрет на обложке статьи есть что сказать - хотя бы то, что он приписывается шотландцу Аллану Рэмзи, о котором я уже вспоминала в связи с портретами графов Балкаррес.

Персоналия на этом полотне точно не установлена, так что портретом Васы его вряд ли можно считать, но отличным артефактом эпохи - вполне.

Аллан Рэмзи (приписывается). Портрет африканца, между 1757 и 1760. Королевский мемориальный музей принца Альберта, Эксетер. © Royal Albert Memorial Museum & Art Gallery

#colonialsorrows
#книжныеsorrows

Писатель XVIII века Густав Васа был рабом, который выкупил себя, стал свободным человеком, моряком, поучаствовал в Семилетней войне и полярной экспедиции. В результате он описал свою удивительную жизнь в автобиографии. Публикуем фрагмент, посвященный детству Васы и первому контакту с белыми людьми.

🔪 @knifemedia

https://knf.md/tg/gustav-vasa/

Merry All Hallows’ Eve!

Как и сегодняшний праздник, всякие консервативные и высокоморальные граждане клеймили мирискусников как декадентов и западников-ретроградов. И все же Сомов - гений (здесь хорошо написано, почему). Все эти черти и скелеты - про безумную любовь к жизни и меланхоличную иронию бытия. Про проницаемость мыслимых границ и хрупкость живого. В этом все мы без исключения. Лиминальность карнавала жизненно необходима. Надеюсь, по тому, сколько раз в четырех предложениях я употребила слово жизнь и его производные, заметно, что канун Дня всех святых вовсе не про смерть.

Константин Сомов. Титульный лист книги "Театр", 1907. Третьяковская галерея.

(эскиз-вариант для книги Блока "Театр. Лирические драмы: Балаганчик. Король на площади. Незнакомка" СПб., издательство "Шиповник", 1908)

Какие красивые названия у издательств были...