Я — это я
и надеюсь всё больше и больше становиться собой.

Из письма Паулы Модерзон-Беккер, 1906 (?)

Портрет Дидро. Это — я. Я люблю Мишеля, но еще более люблю истину. Довольно похож; тем, кто не узнает меня, можно возразить словами садовника из комической оперы: «Это потому, что никогда он не видал меня без парика». Очень живо; свойственная художнику мягкость сочетается со свойственной ему бойкостью; но я тут слишком молод, голова слишком мала; я красив, как женщина, строю глазки, улыбаюсь, грациозен, жеманен, губы сердечком; полное отсутствие строгости цвета, в противоположность Портрету кардинала де Шуазеля; и кроме того, подобная роскошь одеяния разорила бы бедного литератора, если бы сборщику податей вздумалось обложить налогом его халат. Письменный прибор, книги, все мелочи предельно хороши, когда художник стремится к яркому цвету и ищет гармоничности. Вблизи — блеск, издали — мощь, особенно в рисунке тела. К тому же прекрасные, хорошей лепки руки, но левая не дописана. Лицо обращено к зрителю; голова непокрыта; седой хохол и грациозность позы придают мне вид старой ветреницы, которая не прочь пожеманничать и сейчас; поза, достойная государственного секретаря, но отнюдь не философа. Обманчивость первого впечатления наложила отпечаток на все. Виной тому ветреная г-жа Ванлоо, приходившая поболтать со мною в то время, когда я позировал; из-за нее у меня такой вид, она все испортила. Сядь она за клавесины и сыграй или спой: Non ha ragione, ingrato, Un core abbandonato...**'— либо что-нибудь в этом роде, у чувствительного философа было бы совсем иное выражение, что отразилось бы и на портрете. Еще лучше было бы оставить его одного, не нарушая его раздумий. Тогда губы его приоткрылись бы, рассеянный взгляд устремился бы вдаль, работа напряженной мысли отразилась бы на лице и Мишель создал бы прекрасное произведение. Миловидный философ мой, вы навсегда останетесь для меня драгоценным свидетельством дружбы художника, превосходного живописца и еще более превосходного человека. Но что скажут внуки, сравнивая унылые мои творения с этим улыбающимся, красивым, женственным престарелым прелестником? Предупреждаю вас, дети мои, что это — не я. В течение одного дня лицо мое принимало десятки различных выражений, в зависимости от того, что оказывало на меня действие.

Я бывал умиротворен, печален, задумчив, нежен, груб, яростен, восторжен, но никогда не был я таким, каким видите вы меня здесь. Был у меня высокий лоб, живые глаза, довольно крупные черты, лицо оратора древности, добродушие мое подчас граничило с глупостью, с простоватостью былых времен. Если бы не было этой преувеличенности всех черт, как в гравюре, сделанной по карандашному рисунку Грёза, я был бы гораздо лучше. Облик мой вводит в обман художника; оттого ли, что мои душевные переживания слишком быстро сменяются одно другим и все отражаются на моем лице, глаз художника каждое мгновение видит меня иным и задача его значительно труднее, нежели можно предположить. Никто никогда не изображал меня удачно, за исключением бедняги Гарана, который случайно уловил сходство; так случается иной раз дураку сказать острое словцо. Тот, кто видит мой портрет кисти Гарана, видит меня. Ессо il vero Pulcinella! . Г-н Гримм заказал с него гравюру, но никому ее не показывает. Он все ждет моей надписи, которую получит лишь тогда, когда я создам нечто, что обессмертит меня. А когда это произойдет? Быть может, завтра; кто знает, на что я способен. Мне кажется, что я не использовал еще и половины своих сил. До сих пор я занимался лишь пустяками. Я забыл упомянуть в числе хороших моих портретов бюсты работы мадемуазель Колло, особенно последний, принадлежащий г-ну Гримму, моему другу. Он хорош, очень хорош; он занял у него место другого бюста, работы ее учителя Фальконе; бюст этот был неудачен. Когда Фальконе увидал бюст, вышедший из-под резца его ученицы, он взял молоток и в ее присутствии разбил свою работу. В этом есть прямота и смелость. Когда бюст под ударами разлетелся на куски, обнаружились два прекрасных уха, скрытых под возмутительным париком, в который смеха ради нарядила меня г-жа Жоффрен. Г-н Гримм никак не мог простить ей этого парика. Слава богу, нынче они помирились; а Фальконе, художник, столь мало дорожащий своей славой у будущих поколений, хулитель бессмертия, не почитающий потомков, избавлен от заботы оставить им скверный бюст. Скажу, однако, что в этом скверном бюсте проступали следы тайного душевного страдания, терзавшего меня в ту пору, когда скульптор работал над ним. Как получается, что художник не в силах иной раз передать грубые черты лица, находящиеся у него перед глазами, но запечатлевает на полотне или в глине скрытые чувства, впечатления, похороненные в глубине души, неведомой ему? Латур как-то написал портрет своего друга. Этому другу сказали, что художник придал его лицу несвойственный ему темный тон. Картину вернули в мастерскую и назначили день для ее исправления. В условленный час явился друг; художник взял карандаш, стал работать и все только ухудшил. Он воскликнул: «Я все испортил, у вас такой вид, будто вы боретесь со сном!» — и действительно, таково было состояние позировавшего, который провел ночь подле своей больной родственницы.