Forwarded from Мистер Дарси и бал
Воспоминания Константина Коровина — лучшее на русском языке, что случилось со мной после "Дон Кихота".
Недавно тетушка ругала меня: мол, накупила детям альбомов Ван Гога, Моне, итальянцев, а где русские художники? Теперь же, наслушавшись задушевных рассказов "Костеньки", рыщу в поисках Саврасова, Левитана, Врубеля, Репина, Серова. А какие у него зарисовки про Шаляпина!
Вот, например, Саврасов, бывший учителем Коровина в академии:
В марте, когда уже чувствовалось мановение весны, снега разрыхлялись и дворники кирками кололи московские тротуары, шел я с вечернего класса, пробираясь к себе в Сущево, где жил. Великий пост. Колокольный звон уныло разносился над Москвой. Задумывалась душа. Переходя у Самотеки Садовую улицу, я сзади себя услышал голос: «Костенька!»
Оглянувшись, я увидел Алексея Кондратьевича. В короткой ватной кофте, с пледом на плечах. Что-то было мрачное в его огромной фигуре. Я подошел к нему – он ласково улыбался.
– Что, – спросил, – с вечерового домой идешь?
– Здравствуйте, Алексей Кондратьевич, – обрадовался я.
– Вот что, Костенька, пойдем. Пойдем – я тебя расстегаем угощу, да, да… Деньги получил. Пойдем…
И он взял меня за руку.
А вот Теляковский, директор Императорских театров:
Как-то раз, когда Федор Иванович, зайдя ко мне утром на квартиру в Петербурге, на Театральной улице, которая была над квартирой Теляковского, вместе со мной спустился к директору. В большой зале-приемной мы услыхали, что в кабинете кто-то играл на рояле. Шаляпин сказал мне:
– Слышишь? У него играет кто-то. Хорошо играет… Кто это?
Из кабинета вышел Владимир Аркадьевич и пригласил нас из зала к нему в кабинет. Шаляпин, видя, что никого нет, кроме нас, спросил Теляковского:
– А где же этот пианист?
– Это я согрешил, – сказал, смеясь, Теляковский.
– Как вы? – удивился Шаляпин.
– А что? – спросил Теляковский.
– Как что? Да ведь это играл настоящий музыкант.
– Вы думаете? Нет, это я, Федор Иванович, – я ведь консерваторию кончил. Но прежде играл, старался. Меня Антон Григорьевич Рубинштейн любил. Играли с ним в четыре руки часто. Говорил про меня: «Люблю, говорит, играть с ним. У него, говорит, „раз“ есть…»
Или экспрессивный Врубель, знающий восемь языков и перед сном читающий Гомера, чтобы расслабиться:
Было лето. Жарко. Мы пошли купаться на большой пруд в саду. Михаил Александрович, голый, был хорошо сложен, и крепкие мускулы этого небольшого, даже маленького роста человека делали его красивым. «Это — жокей», — подумал я. «Вы хорошо ездите верхом? — [неожиданно спросил] он. — Я езжу, как жокей». Я испугался: он как будто понял мои мысли. «Что это у вас на груди белые большие полосы, как шрамы?» — «Да, это шрамы. Я резал себя ножом». Он полез купаться, я тоже. «Хорошо купаться, летом вообще много хорошего в жизни, а все-таки скажите, Михаил Александрович, что же это такое вы себя резали-то ножом — ведь это должно быть больно. Что это — операция, что ль, как это?» Я посмотрел поближе — да, это были большие белые шрамы, их было много. «Поймете ли вы, — сказал Михаил Александрович. — Значит, что я любил женщину, она меня не любила — даже любила, но многое мешало ее пониманию меня. Я страдал в невозможности объяснить ей это мешающее. Я страдал, но когда резал себя, страдания уменьшались». Но так как я тогда не страдал от любви к женщине, то <…> действительно не понял, но все же подумал и сказал: «Да, сильно вы любили». — «Если любовь, то она сильна».
В общем, прекраснейшее, удивительно живое чтение. И, да, "Моя жизнь" в мягкой обложке — это не совсем то. Нужно искать старое издание "Константин Коровин вспоминает" (1990), у букинистов или на флибусте.
Недавно тетушка ругала меня: мол, накупила детям альбомов Ван Гога, Моне, итальянцев, а где русские художники? Теперь же, наслушавшись задушевных рассказов "Костеньки", рыщу в поисках Саврасова, Левитана, Врубеля, Репина, Серова. А какие у него зарисовки про Шаляпина!
Вот, например, Саврасов, бывший учителем Коровина в академии:
В марте, когда уже чувствовалось мановение весны, снега разрыхлялись и дворники кирками кололи московские тротуары, шел я с вечернего класса, пробираясь к себе в Сущево, где жил. Великий пост. Колокольный звон уныло разносился над Москвой. Задумывалась душа. Переходя у Самотеки Садовую улицу, я сзади себя услышал голос: «Костенька!»
Оглянувшись, я увидел Алексея Кондратьевича. В короткой ватной кофте, с пледом на плечах. Что-то было мрачное в его огромной фигуре. Я подошел к нему – он ласково улыбался.
– Что, – спросил, – с вечерового домой идешь?
– Здравствуйте, Алексей Кондратьевич, – обрадовался я.
– Вот что, Костенька, пойдем. Пойдем – я тебя расстегаем угощу, да, да… Деньги получил. Пойдем…
И он взял меня за руку.
А вот Теляковский, директор Императорских театров:
Как-то раз, когда Федор Иванович, зайдя ко мне утром на квартиру в Петербурге, на Театральной улице, которая была над квартирой Теляковского, вместе со мной спустился к директору. В большой зале-приемной мы услыхали, что в кабинете кто-то играл на рояле. Шаляпин сказал мне:
– Слышишь? У него играет кто-то. Хорошо играет… Кто это?
Из кабинета вышел Владимир Аркадьевич и пригласил нас из зала к нему в кабинет. Шаляпин, видя, что никого нет, кроме нас, спросил Теляковского:
– А где же этот пианист?
– Это я согрешил, – сказал, смеясь, Теляковский.
– Как вы? – удивился Шаляпин.
– А что? – спросил Теляковский.
– Как что? Да ведь это играл настоящий музыкант.
– Вы думаете? Нет, это я, Федор Иванович, – я ведь консерваторию кончил. Но прежде играл, старался. Меня Антон Григорьевич Рубинштейн любил. Играли с ним в четыре руки часто. Говорил про меня: «Люблю, говорит, играть с ним. У него, говорит, „раз“ есть…»
Или экспрессивный Врубель, знающий восемь языков и перед сном читающий Гомера, чтобы расслабиться:
Было лето. Жарко. Мы пошли купаться на большой пруд в саду. Михаил Александрович, голый, был хорошо сложен, и крепкие мускулы этого небольшого, даже маленького роста человека делали его красивым. «Это — жокей», — подумал я. «Вы хорошо ездите верхом? — [неожиданно спросил] он. — Я езжу, как жокей». Я испугался: он как будто понял мои мысли. «Что это у вас на груди белые большие полосы, как шрамы?» — «Да, это шрамы. Я резал себя ножом». Он полез купаться, я тоже. «Хорошо купаться, летом вообще много хорошего в жизни, а все-таки скажите, Михаил Александрович, что же это такое вы себя резали-то ножом — ведь это должно быть больно. Что это — операция, что ль, как это?» Я посмотрел поближе — да, это были большие белые шрамы, их было много. «Поймете ли вы, — сказал Михаил Александрович. — Значит, что я любил женщину, она меня не любила — даже любила, но многое мешало ее пониманию меня. Я страдал в невозможности объяснить ей это мешающее. Я страдал, но когда резал себя, страдания уменьшались». Но так как я тогда не страдал от любви к женщине, то <…> действительно не понял, но все же подумал и сказал: «Да, сильно вы любили». — «Если любовь, то она сильна».
В общем, прекраснейшее, удивительно живое чтение. И, да, "Моя жизнь" в мягкой обложке — это не совсем то. Нужно искать старое издание "Константин Коровин вспоминает" (1990), у букинистов или на флибусте.
Forwarded from Мистер Дарси и бал
Все мои цитаты не влезли, конечно, но не могу не привести еще парочку. Собственно, начну с того, что о Коровине писал Александр Бенуа:
«А каким рассказчиком был этот красивый и пленительный человек… Чудесно умел рассказывать Шаляпин, и нельзя было не заслушаться Федора, но из этих двух я все же предпочитал Коровина. Шаляпин повторялся, у Шаляпина были излюбленные эффекты, а актерская выправка сказывалась в том, что эти свои эффекты он слишком заметно подготовлял. У Коровина быль и небылица сплетались в чудесную неразрывную ткань, и его слушатели не столько „любовались талантом“ рассказчика, сколько поддавались какому-то гипнозу. К тому же память его была такой неисчерпаемой сокровищницей всяких впечатлений, диалогов, пейзажей, настроений, коллизий и юмористических деталей, и все это было в передаче отмечено такой убедительностью, что и не важно было, существовали ли на самом деле те люди, о которых он говорил; бывал ли он в тех местностях, в которых происходили всякие интересные перипетии; говорились ли эти с удивительной подробностью передаваемые речи, — все это покрывалось каким-то наваждением, и оставалось только слушать да слушать»
Коровин — об Островском:
Мы застали Островского, он принял нас в комнате, в стеганом полухалате. Он встал из-за стола, на котором были разложены карты и начерчен мелом на сукне план павильона на сцене, входы и выходы. Карты были — короли, валеты, дамы. На них наклеены ярлыки действующих лиц, фамилии артистов: на валете червей я прочел «Правдин», а на пиковой даме — «Ермолова».
Островский, видя, что я, молодой человек с большой шевелюрой, засмотрелся [на разложенные карты], спросил меня:
— Вам интересно?
— Да, — ответил я робко.
— А вот, видите, часы, — сказал Островский. Стрелка больших часов двигала минуты. — А вот моя рукопись «Не в свои сани не садись». А вот это артисты, — показал он на карты. — Они у меня войдут на сценку здесь, а я за них говорю по часам. В меру надо действие сделать, страсти человеческие надо в меру показать. А то я распишусь, — сказал он, улыбнувшись, — публика-то и уедет из театра в три часа ночи и скажет: «Островский-то замучил». Мера должна быть в искусстве театра. Вот они, карты, меня учат…
И про Левитана отличная история, открытка многим:
Летом Левитан мог лежать на траве целый день и смотреть в высь неба. «Как странно все это и страшно, — говорил он мне, — и как хорошо небо, и никто не смотрит. Какая тайна мира — земля и небо. Нет конца, никто никогда не поймет этой тайны, как не поймут и смерть. А искусство — в нем есть что-то небесное — музыка».
Я разделял его созерцание, но не любил, когда он плакал.
— Довольно реветь, — говорил я ему.
— Константин, я не реву, я рыдаю, — отвечал он, сердясь на меня.
Но делался веселей.
Умоляю, почитайте!
«А каким рассказчиком был этот красивый и пленительный человек… Чудесно умел рассказывать Шаляпин, и нельзя было не заслушаться Федора, но из этих двух я все же предпочитал Коровина. Шаляпин повторялся, у Шаляпина были излюбленные эффекты, а актерская выправка сказывалась в том, что эти свои эффекты он слишком заметно подготовлял. У Коровина быль и небылица сплетались в чудесную неразрывную ткань, и его слушатели не столько „любовались талантом“ рассказчика, сколько поддавались какому-то гипнозу. К тому же память его была такой неисчерпаемой сокровищницей всяких впечатлений, диалогов, пейзажей, настроений, коллизий и юмористических деталей, и все это было в передаче отмечено такой убедительностью, что и не важно было, существовали ли на самом деле те люди, о которых он говорил; бывал ли он в тех местностях, в которых происходили всякие интересные перипетии; говорились ли эти с удивительной подробностью передаваемые речи, — все это покрывалось каким-то наваждением, и оставалось только слушать да слушать»
Коровин — об Островском:
Мы застали Островского, он принял нас в комнате, в стеганом полухалате. Он встал из-за стола, на котором были разложены карты и начерчен мелом на сукне план павильона на сцене, входы и выходы. Карты были — короли, валеты, дамы. На них наклеены ярлыки действующих лиц, фамилии артистов: на валете червей я прочел «Правдин», а на пиковой даме — «Ермолова».
Островский, видя, что я, молодой человек с большой шевелюрой, засмотрелся [на разложенные карты], спросил меня:
— Вам интересно?
— Да, — ответил я робко.
— А вот, видите, часы, — сказал Островский. Стрелка больших часов двигала минуты. — А вот моя рукопись «Не в свои сани не садись». А вот это артисты, — показал он на карты. — Они у меня войдут на сценку здесь, а я за них говорю по часам. В меру надо действие сделать, страсти человеческие надо в меру показать. А то я распишусь, — сказал он, улыбнувшись, — публика-то и уедет из театра в три часа ночи и скажет: «Островский-то замучил». Мера должна быть в искусстве театра. Вот они, карты, меня учат…
И про Левитана отличная история, открытка многим:
Летом Левитан мог лежать на траве целый день и смотреть в высь неба. «Как странно все это и страшно, — говорил он мне, — и как хорошо небо, и никто не смотрит. Какая тайна мира — земля и небо. Нет конца, никто никогда не поймет этой тайны, как не поймут и смерть. А искусство — в нем есть что-то небесное — музыка».
Я разделял его созерцание, но не любил, когда он плакал.
— Довольно реветь, — говорил я ему.
— Константин, я не реву, я рыдаю, — отвечал он, сердясь на меня.
Но делался веселей.
Умоляю, почитайте!
Вечерняя приколюха: это уважаемый Дмитрий Гутов на какой-то дискуссии в Европейском университете в феврале 2019 года. А на двух других - он же на панельной дискуссии о Рафаэле 28 марта 2021 года. Буду напоминать себе об этом, когда в очередной раз будет казаться, что я недостаточно выразительно и разнообразно одеваюсь. Тюбетейки в моем гардеробе тоже есть, кстати
Тем временем в Пушкине постепенно оживает (реставрируется) Федоровский городок, комплекс построек при одноименном соборе. Выловленные сквозь решетку забора ворота - "белокаменные" (по названию соседних палат) - подражают декоративной резьбе по камню Юрьева-Польского. С нетерпение жду открытия всего ансамбля, хотя моей секулярной душе немного жаль, что он принадлежит Патриархии и будет использоваться как Патриаршее подворье, а не как полноценный музей
Неочевидный стык костюма религии и экономики. Надо подтягивать последнее, а то знаю только про пурпур в Древнем Риме и невероятно дорогой синий пигмент у Вермеера и раньше...
Forwarded from Галеев
В исторических фильмах и мультиках Кромвеля обычно изображают одетым во все черное. Логика ясна: суровый пуританин, ноль развлечений, только молится, постится и слушает радио радонеж - как ему еще одеваться?
Но вот с исторической точки зрения такой образ не очень достоверен. Ни на одном из своих прижизненных изображений Кромвель не одет в черное. Гораздо чаще он носит одежду ярких цветов - типа такой.
Оно и понятно. В XVII в. черные красители были дороги, а потому одежда черного цвета была уделом мажоров и богачей. Как-то так и вышло, что любивший искусство, музыку и развлечения король Карл щеголял в черном постоянно, а на дух все это не переносивший пуританский диктатор одевался довольно ярко.
Но вот с исторической точки зрения такой образ не очень достоверен. Ни на одном из своих прижизненных изображений Кромвель не одет в черное. Гораздо чаще он носит одежду ярких цветов - типа такой.
Оно и понятно. В XVII в. черные красители были дороги, а потому одежда черного цвета была уделом мажоров и богачей. Как-то так и вышло, что любивший искусство, музыку и развлечения король Карл щеголял в черном постоянно, а на дух все это не переносивший пуританский диктатор одевался довольно ярко.
Арзамас (и вечерние новости) напомнили о сегодняшнем Благовещении, в честь чего - старенький материальчик того же Арзамаса (oldie but goldie). Благовещение про Деву Марию ровно настолько (если не меньше), насколько про контекст и ощущение того времени, когда создавалось изображение, чтд. Viva la социальная история искусства!
https://arzamas.academy/mag/420-annunzione
https://arzamas.academy/mag/420-annunzione
Arzamas
История искусства в одном сюжете: Благовещение
Что происходило с Девой Марией и архангелом Гавриилом на протяжении веков
P.S. в ближайшие дни ожидается много Чечота, готовьтесь❣
Forwarded from Парнасский пересмешник
В XVIII веке русские аристократы полюбили новую моду - усыновление сирот из беднейших слоев. Многие семьи приняли в свои дома детей инородцев и воспитывали их как родных. Петр Борисович и Варвара Алексеевна Шереметьевы воспитывали двух девочек-калмычек, двоюродных сестер Аннушку и Варю. В Кусково сохранился прекрасный портрет работы художника Аргунова 1767 г. Анны Николаевны, которая держит в руках изображение своей покойной воспитательницы. Аннушка много переписывалась с бабушкой и дедушкой, как она называла Шереметьевых, даже расставаясь ненадолго. После смерти опекунов заботу о девочках взял на себя названный брат Николай, который их вырастил и выдал замуж за дворян, дав хорошее приданное и пенсию, Анна Николаевна стала Фатьяновой, перебралась в Костромской уезд и родила двоих детей.
К чему это я? А вот к чему. Этот портрет я увидела во время предыдущей лекции из цикла ЕУСПб и Принстона о коллекционировании в имперской России (сегодня прошла еще одна, не менее волшебная и увлекательная). Конечно, я видела его и раньше, но в этот раз мое внимание привлекла одна небольшая деталь в названии:
Anna Rosina Lisiewska. Portrait of Grand Duke Peter Fedorovich and Grand Duchess Catherine Alekseevna with a Kalmuk Page, 1756.
National museum, Stockholm.
Именно, калмыцкий паж. Местный вариант моды на живые диковинки - экзотичных инородцев. Было бы интересно изучить, как на полотнах времен Российской Империи отразилась такая мода на "другого" - айи, о которых я уже писала, и повсеместные "арапчата" из той же серии, надо полагать. Деколонизация русского искусства грядет!
#colonialsorrows
Anna Rosina Lisiewska. Portrait of Grand Duke Peter Fedorovich and Grand Duchess Catherine Alekseevna with a Kalmuk Page, 1756.
National museum, Stockholm.
Именно, калмыцкий паж. Местный вариант моды на живые диковинки - экзотичных инородцев. Было бы интересно изучить, как на полотнах времен Российской Империи отразилась такая мода на "другого" - айи, о которых я уже писала, и повсеместные "арапчата" из той же серии, надо полагать. Деколонизация русского искусства грядет!
#colonialsorrows
👍2
Откроем-с эту серию небольшим размышлением по следам дискуссии "Рафаэль сегодня". Первый интересный момент - современная классическая традиция романтического понимания Рафаэля как сконструированный образ родом из XIX века. Рафаэль как Творец, как Христос, в конце концов. Опять немецкие романтики во всем виноваты.
Второй (и самый интересный) момент, ради которого я собственно и пошла, - бескомпромиссные суждения Ивана Дмитриевича Чечота.
Второй (и самый интересный) момент, ради которого я собственно и пошла, - бескомпромиссные суждения Ивана Дмитриевича Чечота.
Самое интересное случилось на последнем круглом столе ("Какой должна быть выставка классического искусства в современном музее?") с участием архитекторки выставки (москвичка Агния Стерлигова, много занимающаяся "архитектурой впечатлений") и одного из кураторов (Василий Успенский, которого некоторые участники дискуссии трогательно называли Васей). Агния рассказала, как удачно сложилось с анфиладой-линией, залами по одному на век и арками по образцу стасовских. Затем Василий признался, что подготовка проекта была попыткой "полюбить Рафаэля" и выставка изначально так и называлась. Соглашусь, по-настоящему любить Рафаэля сложно, особенно если ты с претензией на искушенную интеллектуальность. Мне больше всего нравится луврская "Прекрасная садовница", которую так и не привезли, - просто мой типаж картин.
И наконец ИД многообещающе так говорит, что хоть он и вполне искренне поздравлял с удачной выставкой во время кураторской экскурсии, есть вполне существенные претензии к создателям. Вот он, слушательский катарсис!
[теперь немного пунктирно]
Линия в "Линии Рафаэля" - навязывание определенного взгляда. "Современный музей" - это напыщенная, триумфалистская, государственническая архитектура. Музей - пространство коллекции. Сейчас Рафаэль, конечно, не актуален по сравнению с серединой XX века. Арки получились очень муссолиниевские, в духе 1930-40-х - консерватизм и банальность! Декоративная, нарядная выставка вышла знаточеской, но не полёта Фридлендера (ой какая шпилька в адрес куратора!). Пора отходить от театральных, "кондитерских" выставок с темнотой приглушенного освещения с их историцистским, мифологизирующим духом. "Кондитерству" должна быть противопоставлена элитаристская выставка чистого искусства без объяснений. Какой должна быть выставка классического искусства в современном музее? Авторской.
[теперь немного пунктирно]
Линия в "Линии Рафаэля" - навязывание определенного взгляда. "Современный музей" - это напыщенная, триумфалистская, государственническая архитектура. Музей - пространство коллекции. Сейчас Рафаэль, конечно, не актуален по сравнению с серединой XX века. Арки получились очень муссолиниевские, в духе 1930-40-х - консерватизм и банальность! Декоративная, нарядная выставка вышла знаточеской, но не полёта Фридлендера (ой какая шпилька в адрес куратора!). Пора отходить от театральных, "кондитерских" выставок с темнотой приглушенного освещения с их историцистским, мифологизирующим духом. "Кондитерству" должна быть противопоставлена элитаристская выставка чистого искусства без объяснений. Какой должна быть выставка классического искусства в современном музее? Авторской.
Что ж, теперь мое скромное мнение. Конечно, в случае Эрмитажа и ему подобных ни о каком современном музее речи быть не может. Это анахроничные, консервативные, колониальные, если хотите, произведения из XIX века. Композиционно выставка имеет свои недостатки - узкие "предбанники" в больших залах и пятый зал с русским искусством в роли бедного родственника. Темнота и театральность, в которой Агния Стерлигова действительно хороша (не зря работает и в качестве сценографа), уже банальны. Другой вопрос, что вернуть музеи элитарной, образованнейшей публике уже не выйдет. За общедоступность, открытость, во всех смыслах инклюзивность музея боролись весь прошлый век, и заскучавшим снобам придется смириться, что выставки ориентируются на широкую аудиторию как по финансовым, так и по идейным соображениям. Гуманитарные науки тоже деклассировались со времен "кабинетов древностей". Увы, искреннее знаточеское негодование Чечота - признак уходящих времен благоговейного трепета перед сакральностью понимания искусства. Но конструктивная критика - это всегда очень хорошо. Значит, следующие выставки будут еще лучше и тоньше. Peace!
Я включила комментарии, кстати! Так что если есть какая-то обратная связь, вопросы, предложения, пожелания и даже проклятия (почему бы и нет) - the floor is yours
Анонсы, наконец!
[мероприятия с участием Чечота😈]
I. Лекция Ивана Чечота «Скульптура и другие искусства. Дружба и вражда» в ЦВЗ «Манеж»
14 апреля (ср), 18-19:30
Встреча пройдет в рамках дополнительной программы к выставке «(Не)подвижность. Русская классическая скульптура от Шубина до Матвеева». Слушатели смогут узнать об особенностях скульптуры как отдельного вида пластического искусства, а также о взаимовлиянии скульптуры и других художественных форм.
Проводится школой Masters, билеты давно кончились, но будет трансляция на YouTube Манежа. Даже со стула вставать не надо!
https://masters-project.ru/ru/travel/sculpture-manege/
[мероприятия с участием Чечота😈]
I. Лекция Ивана Чечота «Скульптура и другие искусства. Дружба и вражда» в ЦВЗ «Манеж»
14 апреля (ср), 18-19:30
Встреча пройдет в рамках дополнительной программы к выставке «(Не)подвижность. Русская классическая скульптура от Шубина до Матвеева». Слушатели смогут узнать об особенностях скульптуры как отдельного вида пластического искусства, а также о взаимовлиянии скульптуры и других художественных форм.
Проводится школой Masters, билеты давно кончились, но будет трансляция на YouTube Манежа. Даже со стула вставать не надо!
https://masters-project.ru/ru/travel/sculpture-manege/
Masters
Лекция Ивана Чечота «Скульптура и другие искусства. Дружба и вражда» в ЦВЗ «Манеж»
14 апреля в Манеже, при поддержке школы Masters, состоится лекция кандидата искусствоведения, доцента факультета свободных искусств и наук СПбГУ – Ивана Чечота.
Встреча пройдет в рамках дополнительной программы к выставке «(Не)подвижность. Русская классическая…
Встреча пройдет в рамках дополнительной программы к выставке «(Не)подвижность. Русская классическая…
II. Открытая лекция И. Д. Чечота «Дюрер в России»
21 апреля (ср), 12:00
Речь пойдет о месте Дюрера в российском культурном сознании, об искусствоведческой литературе и о судьбе Дюрера в российской массовой культуре, о знаменитых и незнаменитых русских любителях Дюрера, об откликах на его творчество в отечественном искусстве, о выставках, зрителях и в целом — об отношениях России и Германии в период их очередного охлаждения, а также в преддверии большой выставки к 550-летию со дня рождения художника, которая откроется 8 декабря 2021 года в Эрмитаже.
Пройдет в Zoom, данные для подключения доступны на сайте Российского института истории искусств по ссылке: http://artcenter.ru/otkrytaya-lekciya-i-d-chechota-dyurer-v-rossii/
21 апреля (ср), 12:00
Речь пойдет о месте Дюрера в российском культурном сознании, об искусствоведческой литературе и о судьбе Дюрера в российской массовой культуре, о знаменитых и незнаменитых русских любителях Дюрера, об откликах на его творчество в отечественном искусстве, о выставках, зрителях и в целом — об отношениях России и Германии в период их очередного охлаждения, а также в преддверии большой выставки к 550-летию со дня рождения художника, которая откроется 8 декабря 2021 года в Эрмитаже.
Пройдет в Zoom, данные для подключения доступны на сайте Российского института истории искусств по ссылке: http://artcenter.ru/otkrytaya-lekciya-i-d-chechota-dyurer-v-rossii/
artcenter.ru
Открытая лекция И. Д. Чечота «Дюрер в России» | РИИИ
В среду, 21 апреля, в РИИИ прошла открытая лекция И. Д. Чечота «Дюрер в России» («Задачи и методы изучения искусств»). Речь шла о месте Дюрера в российском культурном сознании, об искусствоведческой литературе и о судьбе Дюрера в российской массовой культуре…