С безумием можно бороться по-разному, в частности – через другое безумие. Так, некоторое время назад прочитал пораженческую антивоенную классику Джозефа Хеллера «Уловка-22» и посмотрел экранизацию 1970 года, а на днях – ещё и ремейк 2019 года с Джорджем Клуни. Ремейк спорный, но как-то мне зашёл там один диалог, почти дословно повторяющий оригинальное произведение. Не нашёл нормальный русский перевод этого места у Хеллера, но вот как этот спор звучит на англосаксонском:

‘…But it’s not for us to determine what targets must be destroyed or who’s to destroy them or—’
‘Or who gets killed doing it? And why?’
‘Yes, even that. We have no right to question—’
‘You’re insane!’
‘—no right to question—’
‘Do you really mean that it’s not my business how or why I get killed and that it is Colonel Cathcart’s? Do you really mean that?’
‘Yes, I do,’ Clevinger insisted, seeming unsure. ‘There are men entrusted with winning the war who are in a much better position than we are to decide what targets have to be bombed.’
‘We are talking about two different things,’ Yossarian answered with exaggerated weariness. ‘You are talking about the relationship of the Air Corps to the infantry, and I am talking about the relationship of me to Colonel Cathcart. You are talking about winning the war, and I am talking about winning the war and keeping alive.’
‘Exactly,’ Clevinger snapped smugly. ‘And which do you think is more important?’
‘To whom?’ Yossarian shot back. ‘Open your eyes, Clevinger. It doesn’t make a damned bit of difference who wins the war to someone who’s dead.’ Clevinger sat for a moment as though he’d been slapped.
‘Congratulations!’ he exclaimed bitterly, the thinnest milk-white line enclosing his lips tightly in a bloodless, squeezing ring. ‘I can’t think of another attitude that could be depended upon to give greater comfort to the enemy.’
‘The enemy,’ retorted Yossarian with weighted precision, ‘is anybody who’s going to get you killed, no matter which side he’s on, and that includes Colonel Cathcart. And don’t you forget that, because the longer you remember it, the longer you might live.’ But Clevinger did forget it, and now he was dead.

Смотришь окрест – и прямо диву даёшься, как все стороны хотят мира. Так сильно хотят, что даже кушать не могут. Но заставляют себя – лопают ананасы и рябчиков жуют через силу.

Независимые умы никогда не боялись банальностей, поэтому бесстрашно заявляю: мы живём в мире Сергея Курёхина, только похуже.

А вы знали, что слово «метрополитен» на самом деле не про подземку, а про древнегреческий колониализ(ь)м? Я вот задумался недавно об этом в контексте массы важных слов, имеющий общий корень с «политологией». Что общего между известным нам метро и метрополией? Про космополитизм всё более-менее понятно: космос – мир, полис – город, речь идёт о жителях (предполагаемого) всемирного города, с правами и без границ. Но при чём здесь подземка? По-древнегречески, μήτηρ (mḗtēr) – это мать, а метрополия (mητρόπολις) – это, соответственно, материнский город-государство – материнский по отношению к колониям, которых у древнегреческих полисов было великое множество по всему средиземноморью. С течением столетий и даже пары тысячелетий метрополией стали называть в принципе любую столицу колониального государства или, даже шире, всю «коренную» территорию колониальной державы. Но что же с метрополитеном и, соответственно, метро? А это просто-напросто сокращение многословного названия до одного из содержащихся там слов. Из La Compagnie du chemin de fer métropolitain de Paris – компании, занимавшейся строительством подземки во французском «материнском», то есть столичном городе – Париже – появился известный нам метрополитен (métropolitain), обычно сокращаемый до простого «метро».

«Этот — чрезвычайно циничный клоун, в частных разговорах он совсем другой, нежели на публике», – так старый приятель охарактеризовал одного известного лоялистского политического комментатора. А я вот подумал, что подобное описание подходит не только ему, но прямо-таки неприлично большому количеству известных политических комментаторов. Впрочем, есть оттенки серого. Мне в целом больше импонируют в этой среде люди постарше – они-то хотя бы горькой заливают осознание своего, так сказать, морально проблематичного положения. А молодые циники – все как на подбор ЗОЖ. Мой друг не пьёт и не курит. Лучше бы пил и курил.

Если попытаться истолковать новодельное понятие «научный суверенитет» в положительном ключе (сложно, но можно), то речь могла бы идти, собственно говоря, о том, чтобы всякая наука оставалась в своём праве изучать то, что она хочет, теми методами, которые она считает адекватными, приходить к тем выводам, которые получаются в результате применения к объекту соответствующих методов, а также свободно обсуждать эти выводы, исходя из собственных критериев. Суверенитет науки – это про невозможность навязывания «сверху» готовых выводов. В рамках естественных наук это всё, вроде как, представляется само собой разумеющимся. А вот наукам об обществе – истории, социологии, политологии – с (не)завидной регулярностью пытаются «рекомендовать» те или иные выводы. Естественно, из патриотических побуждений. (Шутка.)

Об этом, помимо прочего, вежливо общались с историком Сергеем Засориным у Юрия Будкина на радио «Говорит Москва». (Начало эфира в 3:06:58.)

Никто:
Абсолютно никто:
Станислав Бышок: оказывается, правильно не «бригаденфюрер» (по аналогии со всяческими группен- и штандартенфюрерами), а «бригадефюрер» (Brigadeführer).

В последние годы на Западе, говоря о рабстве известной эпохи, стараются не использовать слово «рабы» (slaves), заменяя его другим – «порабощённые» (the enslaved). Вроде бы, несущественное различие, но в действительности тут целый философский переворот – переход от аристотелевской метафизики к гегелевской диалектике. Согласно Аристотелю, люди изначально, по самой своей природе делятся на свободных и рабов, а по Гегелю речь идёт о специфике взаимодействия, об особых условиях, при которых подобное разделение может появляться и исчезать, а может даже и переходить в собственную противоположность. Природа остаётся одной и той же, а институты меняются. Нет института – нет рабства.

В англоязычной версии мобильного приложения одного широко известного в узких кругах банка обнаружил слово map. Ничего необычного, это просто обратный – и, естественно, неверный – перевод с русского слова «карта» (которая банковская, а не географическая). Учите англосаксонский!

А ведь в международных отношениях редко можно найти более выгодное предложение, чем добровольно-принудительное сокращение армии и перманентный военный нейтралитет страны. Это же просто-напросто уникальная возможность тратить ограниченные ресурсы на действительно стоящие вещи: образование, здравоохранение, гражданскую инфраструктуру, развитие высоких технологий. Живи себе и радуйся. Но нет же!

Некоторые говорят, что нет никаких попыток отмены русской культуры и это всё, мол, одна только пропаганда и нагнетание. Ну как нет?

Раньше мы пребывали в наивной уверенности, что живём хорошо и что никакие иллюминаты нас не угнетают. А сегодня мы совершенно точно знаем, что действительно жили хорошо и никаких иллюминатов не было.

Делая утреннюю пробежку вокруг да около Борисовских прудов, слушал подкастом интеллектуально насыщенную дискуссию о том, снижается или нет насилие в современном мире по сравнению с миром несовременным. В какой-то момент понял, что и оба участника данных дебатов, кандидаты социологических и политических наук, и ведущая, и даже сама площадка признаны Минюстом РФ «иностранными агентами». Я далёк от мысли относительно сознательной раздачи «знаков качества» или чего-то подобного, но тут вот получилось прямо бинго.

(Не)креативное отзеркаливание в духе «а у них на этом Западе Ассанж сидит», если и работало когда-то, то перестало ещё 16 февраля сего года. Ну а теперь-то и подавно. Пожелаем удачи всем выжившим.

Cамое страшное в каннибалах не то, что они едят человечину, а то, что, если взглянуть на них под определённым углом, они кажутся милейшими людьми.

Порой в мой крайне плотный и бесконечно расширяющийся must-read list протискиваются весьма неочевидные тома. Вот, в частности, прочитал на днях биографию патриотического некрописателя Юрия Мамлеева авторства Эдуарда Лукоянова. Что в этой книге любопытно, так это то, что автор явно не в восторге от объекта описания и, в частности, от его мировоззренческой траектории. Некоторые околомамлеевские персонажи, в частности покойные Гейдар Джемаль и Игорь Дудинский, описаны Лукояновым явно с большей симпатией, хотя и без фанатизма. Собственно, Мамлеев, пожалуй, относится к той категории объектов биографических книг, чьё окружение оказывается в общем-то существенно интереснее их самих.

Что ещё примечательно в томике Лукоянова, так это такое замысловатое переплетение правды и вымысла, что сама книга ускользает в пресловутую диванную щель между non-fiction и вполне себе fiction. Вот автор беседует в гостях с кем-то из приятелей Мамлеева, а вот здесь же из шкафа вылезают вурдалаки, а Лукоянов, нисколько не смущаясь, даёт свою суровую оценку корреляции этатизма и каннибализма.

Не скажу, что книга обязательна для прочтения, а если и обязательна, то кому именно. Но для того, чтобы разнообразить свой сурьёзный must-read list, – вполне себе.

Можно, конечно, внести понятие «традиционные ценности» в толковый словарь, но будет ли в этом – толк? Очевидно, для полноты и объёмности картины туда же следовало бы вписать и противоположное понятие. Но какое именно? «Нетрадиционные ценности» как-то плохо звучат, да и вообще эта частица «не» весьма мелкотравчатая, сугубо негативная, а стремиться нужно к позитивным определениям. Поэтому как противопложность «традиционным ценностям» я бы предложил говорить о ценностях модерна, гуманизма и эпохи Просвещения как таковой.

Если без шуток, то нет ничего более традиционного, чем патримониализм. Так что в этом смысле у них всё по-честному.

Демократию всю дорогу ругают как изнутри, так и снаружи. Это, впрочем, не баг, а фича данной системы. Недемократию-то изнутри особо не поругаешь. А так создаётся иллюзия, что хуже демократии вообще ничего нет и с этим, мол, все согласны.

«Досрочные» президентские дебаты Дональда Трампа и Джо Байдена в очередной раз показывают довольно распространённую в политике и, в частности, в продолжении политики иными средствами историю: попытка превентивно одолеть противника приводит к явному ухудшению ситуации для самого инициатора.