С чего ещё начинать новый сезон на канале ворчливого баса, как не с ворчания... Вчера на «Набукко» капельдинеры СНОВА отдали мой букет исполнителю другой партии... И если в прошлый раз артист носил хоть и другую фамилию, но похожую (Трофимов-Иванов-Петров-Васильев), то в этот раз, уж простите, надо было заморочиться, чтобы ошибиться... В целом, это уже, пожалуй, 5й раз и точно 2й именно на «Набукко». Я не очень понимаю... Дело в длине бороды (Набукко приклеивают длинее) или службе капельдинеров не слишком близки традиционные ценности авраамических религий, исповедуемые пророком Захарией в 3х непростых ариях?..

«Уж вечер то какой, как будто лето…» (с)

Радуюсь я аномально тёплой осени. Но вспоминая сюжет оперы, очень напрягаюсь думая о том, что дальше...

Оперный жанр требует контраста. Поэтому forte непременно соседствует с piano, за diminuendo следует crescendo, a tempo наступает после ritenuto… Контрастна и жизнь, о чём нам довольно точно показывают оперные состояния Бориса Годунова: с первого же монолога вся партия построена на волнах и их откатах, подобно тому, как живёт почти каждый человек, пребывающий в покое до волнения и испытывающий бессилье после. В этом ключе лежит понимание образа Набукко в одноимённой опере Верди.

Русский драматический театр (в лучшую пору) подразумевал сквозное развитие роли на протяжении всего действа. Так «Ты не видала Ваню?» в «Царской невесте» логично воспринимать ниточкой к последующему сумасшествию героини, поскольку такая неотмирная рассеянность включена и сохранена авторами осознанно.
Случай с сумасшествием Набукко совершенно иной. Он не ангел, в отличие от невинной Марфы. Его сумасшествие — наказание, а значит, получает он такой подарок на вершине ясности гордого ума.

Набукко объявляет себя богом, потому что так надо. Ему не оставили выбора. С одной стороны Захария со своим чуждым культом, не способным признать власть язычника, с другой вавилонский жрец, сделавший вавилонян предателями... С Набукко конкурируют лишь боги. Такая конкуренция мешает его замыслам, раздирает единство империи, заставляет отвлекаться на мятежи. Из таких реалий вытекает его трезвое решение стать богом — обычное для языческого мира.

Если же трактовать его самопрославление, как начало сумасшествия, необходимо убирать из партитуры гром, а из оперы весь религиозный контекст, без которого этой оперы просто нет.

— Наверное, надо почитать другие книги.
— Как? Чтоб узнать, что сказано в книге, вам нужно читать другие книги?
— Иногда это помогает. Книги часто рассказывают о других книгах. Иногда невинная книга — это как семя, из которого вдруг вырастает книга опасная. Или наоборот — это сладкий побег от горчайшего корневища. Разве, читая Альберта, ты не можешь представить себе, что говорилось у Фомы? А читая Фому — представить себе, о чем писал Аверроэс?
— Точно, точно! — с восхищением отозвался я. До этой минуты я был совершенно уверен, что во всякой книге говорится о своем, либо о божественном, либо о мирском, но – всегда о своем и всегда о том, что находится вне книг. А теперь благодаря Вильгельму я увидел, что нередко одни книги говорят о других книгах, а иногда они как будто говорят между собой.

Умберто Эко «Имя розы»

Несколько лет назад я был проездом в одном далёком селе и пару дней гостил у местного батюшки. По случаю отец сосватал мне на прослушивание юное дарование и хотя я терпеть этого не могу, пришлось слушать… Дарование потом поступило в профильный колледж и даже закончило институт того региона, но речь не об этом.

Перед прослушиванием отец настоятель торжественно сообщил мне, что соискатели принесут ром. Такую цену он положил за мою работу… Я удивлённо поднял брови:

— Почему «ром»?

— Просто я люблю ром! — ответил батюшка. — Я им сказал, что ты тоже его очень любишь.

Мне действительно вручили скромную бутылку рома, которую я и оставил у батюшки, раз уж он в него так влюблён…
Все эти годы для меня оставалось загадкой, откуда у деревенского попа взялось само представление о существовании рома. Советские батюшки всегда уважали коньяк. Новые, делаясь современными настоятелями, приникли к «вискарю», что не так давно за моим столом косвенно подтвердил ризничий одного крупного собора. Но чтобы ром…

Ответ нашёлся сегодня утром. На днях, чтобы проверить одну вольную цитату, пришлось заглянуть в рассказ Лескова, название которого меня никогда не привлекало. Заинтересовавшись, я поставил его в ближайшую очередь и теперь ознакомился.

И что я вижу:

«Сухой никитский дьякон завойкою так всем понравился, что и дядя и Павел Мироныч начали плакать и его целовать и еще упрашивать, нельзя ли развести от всего своего естества еще поужаснее.

Дьякон отвечает:

– Отчего же нет: мне это религия допускает, но надо бы чистым ямайским ромом подкрепиться – от него раскат в грудях шире идет.

– Сделай твое одолжение – ром на то изготовлен: хочешь из рюмки пей, хочешь из стакана хлещи, а еще лучше обороти бутылку, да и перелей все сразу из горлышка…»

Н. Лесков «Грабёж»

Батюшка, как видно, оказался большим почитателем сего автора. Так книги дают представление не только о других книгах, но и о людях.

Дорогой читатель!
Мои книги доступны для покупки онлайн


Я БРОДИЛ МЕЖ ПРОТАЛИН:

https://www.ozon.ru/product/ya-brodil-mezh-protalin-1805574705/


ГУДОШНАЯ СКАЗКА/ПОКАЯННАЯ ПОЭМА:

https://www.ozon.ru/product/gudoshnaya-skazka-1638228488/

Читай-город
https://www.chitai-gorod.ru/product/gudoshnaya-skazka-pokayannaya-poema-3062171?ysclid=m2uyojw1en79504785

Буквоед
https://www.bookvoed.ru/product/gudosnaa-skazka-pokaannaa-poema-7677075?ysclid=m2uyql9mrw456401542

Wildberries https://www.wildberries.ru/catalog/254069052/detail.aspx



Предлагаю вашему вниманию рецензию от члена союза писателей:

Не существует поэтической палаты мер и весов  —
каждому своя мера и свои Весы.
Хорхе Луис Борхес полагал, что именно по этой причине поэт порой стремится примкнуть к какому-нибудь направлению, школе, обзавестись эстетической программой, а это ошибочно: «Произведение само диктует автору нужную форму: стих или прозу, манеру барочную или
простую. Теория может оказаться замечательным подспорьем (вспомним Уитмена), а может породить чудовищ или попросту музейные экспонаты». Томас Стернз Элиот считал, что истинную индивидуальность поэт обретает, только когда осознает себя частью традиции.

Станислав Трофимов не относится ни к одной школе, ни к одному направлению, но всецело принадлежит русской традиции.
В его поэтических текстах органично сочетается духовное и музыкальное. Станислав Трофимов имеет богатый опыт церковного служения; ныне же он солист Мариинского и Большого театров, один из ведущих басов
современной русской оперы. Это сочетание оказывается
чрезвычайно интересным и плодотворным в поэтической перспективе: образность и тематика одной сферы сплетается с музыкальностью, ритмичностью другой. Станислав Трофимов известен как исполнитель, который чрезвычайно тщательно и вдумчиво подходит к работе над партиями. Этот творческий метод он применяет
и к поэтическим текстам. Однако будет ошибочно предположить, что его стихи однообразны по тематике. Представленные в этой книги
тексты вызывающе контрастны.
«Гудошная сказка»  — фольклор несуществующего
народа, эпос придуманного мира. «Сказание о гноме», смешное и грустное, уютное и масштабное, написано в своеобразной сказительской манере: точные рифмы соседствуют с ассонансными, но неизменна и строга интонация, управляющая стихом и открывающая читателю фантастический мир сказки. «Месть гнома», одна из наиболее эмоциональных частей «Сказания», написана с использованием лейтмотивной техники  — пример
осмысленного применения в поэтическом тексте оперных методов. С одной стороны, здесь можно узнать черты вымышленных миров Толкиена и Льюиса, с другой — явственны приметы русских сказок. Именно фольклор и деревенский быт наряду с позаимствованными из оперы
техническими решениями становятся почвой для фантастического универсума «Гудошной сказки», что мотивирует как формально-технические, так и интонационнотематические особенности этого текста.
Совсем иная  — «Покаянная поэма». Это образец аскетичной духовной поэзии. Написанная в пору Великого
поста, своим ритмом и скорбной интонацией она погружает читателя в особое состояние. Это поэзия не светская и не светлая — ее стоит читать и прочитывать именно как «покаянный», фактически молитвенный текст — в тот же период, когда он и был создан. Поэма написана по Великому покаянному канону преподобного Андрея Критского и находится в русле этого труда: каждой песне предпослан эпиграф, текст изобилует цитатами, вступая в живой поэтический диалог с претекстом.
Поэзия Станислава Трофимова всегда обращена к Богу и к человеку — скорбному, ничтожному, кающемуся, и все равно прекрасному. Человек ничтожен и грешен, он мал и незначителен  — в этом его трагедия. Но даже сознавая свою ничтожность, человек стремится к любви, состраданию и жизни  — и в этом его красота. Запечатлеть в стихах этот парадокс — редкая удача, однако, как
представляется, перед нами именно такой случай.
У Станислава Трофимова множество слушателей — не сомневаюсь, что теперь он обретет и своих читателей.

Борис Ковалев

— Он батюшка?
— Как ты догадался?!
— Он сказал «аминь»...

Не спрячешь.

Эта душераздирающая цитата принадлежит перу самого образованного и начитанного москвича своего времени... Именно она лежит в основе его образа у
Мея и Римского-Корсакова. Это внутреннее ощущение героя делает его живым, избавляя карикатурной вампучности. Оно же позволяет зрителю испытывать чувство сострадания к тирану.

Написанное рукой Иоанна Грозного подходит и другому царственному образу его современника — Филиппу II, обнажая кромешное одиночество и объясняя расположение к Родриго, который действительно заплатит царственному другу злом за добро и ненавистью за любовь.

Одиночество монарха всегда абсолютное, ибо невозможна дружба с неравным. Отсюда вытекает и закономерный вопрос Инквизитора в сцене с Филиппом: «почему имя тебе король, если есть равные тебе»?

Оказывается не все знают, что Паисий в «Чародейке» — не инок. Это — мошенник и преступник, который на данном этапе притворяется церковником. Именно поэтому Мамыров приглашает его на беседу и предлагает грязную работу. В опере проницательный дьяк говорит: «ты вор, а не странник». У Шпажинского же покрасивше: «по роже вижу какая птица» — здесь просится пушкинское «кобылу нюхал».

Зачем Паунтни воткнул в викторианский антураж батюшку в русской рясе и с современным (даже не павловским) белым крестиком мне непонятно, поскольку всё остальное — старушкина Британия времён Джека Потрошителя.

Пожалуйста, не забывайте: на сцене никакой не Нижний Новгород, а лондонский пригород со всеми вытекающими.

Кстати, у инока тоже не должно быть креста. И у Пимена с Досифеем, у Варлаама… До известного конфуза императора Павла священники не носили никаких крестов.

Ну что, ребятки! Кто из вас мечтает в этом петь?🤓

Однажды мой телефон как-то не вовремя зазвонил. Со мной говорил директор N-ского театра.

— Там что, есть театр?..

Директор оказался не только хорошим человеком, что было понятно уже со здравствуйте, но и очень мудрым менеджером. Без обиняков он перешёл к делу:

— У нас очень скромные возможности, но мы компенсируем отношением.

Я уже носил почётное звание приглашённого солиста Большого театра. Мне хватало работы на Урале. Добираться до N было не менее сложно, чем до Зальцбурга, и N, как вы понимаете, был совсем не Зальцбург... Однако фраза директора подкупала, мне было ясно, что я слышу доброго и честного служителя искусства. Я согласился. И он не обманул. Спустя годы я храню доброе и тёплое воспоминание о той физически нелёгкой поездке, принесшей мне и опыт, и обширное по географии знакомство с хорошими людьми, и даже некоторое церковное откровение. И сегодня, преодолевая расстояния, некоторые мои коллеги, в том числе солисты Мариинского театра, едут в этот далёкий промышленный город в глубине России, всё с теми же транспортными неудобствами, не пожалев о своём согласии.

Именно этого не хватает многим администрациям оперных театров нашей страны. Не секрет, что я редко по своей воле выступаю в регионах. Я опытный аллергик, страдающий даже там, где борюсь с ситуацией десять-пятнадцать лет. Любые гастроли для меня — страшная мука. Это вы поедете за впечатлениями и прогулкой, а в конце вояжа вам ещё и похлопают. Меня чаще всего ждёт нахождение в отельном номере в маске, с возможностью снять её только на время приёма пищи. Я буду сражаться с холодом, пылью, сухостью, ароматическими отдушками и желанием прямо сейчас оставить эту каторжную профессию, чтобы никогда больше ничего подобного не испытывать. Вся эта прелесть должна чем-то компенсироваться. Когда речь идёт о престижных фестивалях и важных театрах мучения становятся оправданными. Когда на некоторое время закрывается вопрос хлеба насущного — тоже. Но если ни того, ни другого — важны отношения, которые легко выстроить во время первого же звонка.

Мне не хочется анализировать почему, но именно с этим пунктом часто возникают проблемы. Если бы региональный театр действительно проявил заинтересованность, с большой вероятностью, я бы не смог отказать. Несколько лет назад директор M-ского театра начал со мной переговоры и не дождавшись согласия объявил, что у них выступит «лучший Сусанин современности». Условия столь лестного вояжа были поставлены передо мной ребром. Я отказался. Афишу никто не снял. В другой раз, желая заполучить «лучшего Сусанина современности», худрук велел упрашивать меня режиссёру. Режиссёр деликатно отказался. Директор не заинтересовал. Худрук обиделся, хотя и подтвердил за мной сей славный титул. Но что мешало позвонить худруку? Предложить распить графин водки и вскрыть бочонок солёных огурцов? Сусанин на которого я не поехал в Y ввязал мою телегу в какой-то глупый интернетный скандал. Сусанин на которого я не поехал в X обеспечил мне длительную зону воспитания, а меня —поздно воспитывать.
И вот теперь... Звёздный час. В переговорах с моим агентом обещали комфортный перелёт, гипоаллергенное всё и принимать как шейха. Но когда я заблокировал даты и был вынужден отказаться из-за этого от предпочтительного выступления в Большом, риторика изменилась вплоть до того, что мне посоветовали обратиться к сами знаете кому, «чтобы тот мне дал народного» и тогда они «будут покупать мне билеты».

А дома так тепло и чай пахнет малиной.

— Читаю и возмущаюсь!
— Чего вы возмущаетесь, вы же в опере ничего не понимаете?!
— Я не понимаю, но своё мнение имею!

😅

Вы оказывались весной на лесной дороге? Каждый раз говорю извозчику: берегись колеи. Не все слушают. Порою корыто оказывается на брюхе и всё... Приехали.

Мельник — герой хрестоматийного репертуара русского баса. Без Мельника нельзя. Но день дебюта в «Русалке» я решительно откладывал. Предложения поступали. Кажется, в пару театров я даже рекомендовал других басов на эту партию. И в Мариинском мой дебют тоже откладывался по разным причинам несколько раз. Это дало мне необыкновенную по нашим временам возможность подготовиться. Заглядывая в ноты, я видел на пути овладевания ролью значительные ухабы и непроходимые колеи. И, чтобы не ползти на брюхе, решил дождаться «лета».

Волею неба я встречал в жизни «Мельника». Его безумие было таким убедительным, что, слушая печальные речи, я верил всему, что говорил мне тот несчастный старик. С такою болью он рассказывал и о том, что у него были хорошие дети, и о том, в какой фантастической ситуации он оказался теперь, что у меня не было выбора: я знал, что он говорит — правду. Свою. Но правду. Ту правду, в которой живёт. И весь тот неимоверный ужас был для него большей реальностью, чем моё существование. Последняя беседа с безумцем потрясла меня так, что спустя приличные годы я помню каждое слово его монолога...

И знал я о нём ещё одну деталь. Задолго до своего недуга, пребывая в полном здравии этот человек рассказал мне, что в юности, солдатами, их загнали на оперу. Впечатления о том событии он перенёс через всю свою достаточно долгую жизнь. Запомнил он, однако, две детали. Ему понравились тряпичные волны, изображавшие реку. И, конечно, «ворон». То была «Русалка». Никогда больше на опере он не был.

Приступая к нотам этой партии, всякий раз я видел и слышал конкретного человека и, пожалуй, трудился над ними не только из любви к великому русскому искусству, но и в память о конкретном «Мельнике».

Мавр Степанович срочно понадобился в городе. По случаю ему обещали повозку от дирекции Усть-Задонских театров. Выйдя на почтовой станции, изрядно помёрзнув, престарелый Мавр позвонил обещанному возничему.

— Не имейте сумневаться, барин! Буду! Сейчас буду! Выходите на тракт!

Мавр Степанович побрёл к большой дороге. Помёрзнув и там, он снова набрал извозчика.

— Не имейте сердиться, барин! Никак не могу быть! Авария!
— Авария? Но не с Вами же?!
— Никак нет, барин! Со мной!
— А где же Вы есть, голубчик?!
— Да тут рядом, на переезде…
— А как же мне теперь быть? — спросил Мавр Степанович.
— Да нанять другую повозку, барин, на свой счет… А как же ж ещё…

Замёрзший Отелло побрёл назад к почтовой станции в поисках брички.

Сделав в Усть-Задонских театрах свою работу, Мавр Степанович получил повозку на обратный путь. Там он разговорился с другим извозчиком.

— А что, брат твой возница сильно поломался в прошлый раз? — спросил Мавр.
— Нет, барин. Только стукнулся.
— А далеко ли он от тракта стукнулся?
— Да уж какого тракту, барин?! Здесь в городе и стукнулся. На тракт-то он и не ехал.
— Ах, не ехал… А мне казалось…
— И не думал ехать. Решили тогда, что сами доберётесь. А чего, барин?
Мавр Степанович задумался.
— А брат-то твой — артист. Провёл меня на дороге.
— А у нас тут, барин, ухо востро держи! Чай дирекция театров!