Эта душераздирающая цитата принадлежит перу самого образованного и начитанного москвича своего времени... Именно она лежит в основе его образа у
Мея и Римского-Корсакова. Это внутреннее ощущение героя делает его живым, избавляя карикатурной вампучности. Оно же позволяет зрителю испытывать чувство сострадания к тирану.

Написанное рукой Иоанна Грозного подходит и другому царственному образу его современника — Филиппу II, обнажая кромешное одиночество и объясняя расположение к Родриго, который действительно заплатит царственному другу злом за добро и ненавистью за любовь.

Одиночество монарха всегда абсолютное, ибо невозможна дружба с неравным. Отсюда вытекает и закономерный вопрос Инквизитора в сцене с Филиппом: «почему имя тебе король, если есть равные тебе»?

Оказывается не все знают, что Паисий в «Чародейке» — не инок. Это — мошенник и преступник, который на данном этапе притворяется церковником. Именно поэтому Мамыров приглашает его на беседу и предлагает грязную работу. В опере проницательный дьяк говорит: «ты вор, а не странник». У Шпажинского же покрасивше: «по роже вижу какая птица» — здесь просится пушкинское «кобылу нюхал».

Зачем Паунтни воткнул в викторианский антураж батюшку в русской рясе и с современным (даже не павловским) белым крестиком мне непонятно, поскольку всё остальное — старушкина Британия времён Джека Потрошителя.

Пожалуйста, не забывайте: на сцене никакой не Нижний Новгород, а лондонский пригород со всеми вытекающими.

Кстати, у инока тоже не должно быть креста. И у Пимена с Досифеем, у Варлаама… До известного конфуза императора Павла священники не носили никаких крестов.

Ну что, ребятки! Кто из вас мечтает в этом петь?🤓

Однажды мой телефон как-то не вовремя зазвонил. Со мной говорил директор N-ского театра.

— Там что, есть театр?..

Директор оказался не только хорошим человеком, что было понятно уже со здравствуйте, но и очень мудрым менеджером. Без обиняков он перешёл к делу:

— У нас очень скромные возможности, но мы компенсируем отношением.

Я уже носил почётное звание приглашённого солиста Большого театра. Мне хватало работы на Урале. Добираться до N было не менее сложно, чем до Зальцбурга, и N, как вы понимаете, был совсем не Зальцбург... Однако фраза директора подкупала, мне было ясно, что я слышу доброго и честного служителя искусства. Я согласился. И он не обманул. Спустя годы я храню доброе и тёплое воспоминание о той физически нелёгкой поездке, принесшей мне и опыт, и обширное по географии знакомство с хорошими людьми, и даже некоторое церковное откровение. И сегодня, преодолевая расстояния, некоторые мои коллеги, в том числе солисты Мариинского театра, едут в этот далёкий промышленный город в глубине России, всё с теми же транспортными неудобствами, не пожалев о своём согласии.

Именно этого не хватает многим администрациям оперных театров нашей страны. Не секрет, что я редко по своей воле выступаю в регионах. Я опытный аллергик, страдающий даже там, где борюсь с ситуацией десять-пятнадцать лет. Любые гастроли для меня — страшная мука. Это вы поедете за впечатлениями и прогулкой, а в конце вояжа вам ещё и похлопают. Меня чаще всего ждёт нахождение в отельном номере в маске, с возможностью снять её только на время приёма пищи. Я буду сражаться с холодом, пылью, сухостью, ароматическими отдушками и желанием прямо сейчас оставить эту каторжную профессию, чтобы никогда больше ничего подобного не испытывать. Вся эта прелесть должна чем-то компенсироваться. Когда речь идёт о престижных фестивалях и важных театрах мучения становятся оправданными. Когда на некоторое время закрывается вопрос хлеба насущного — тоже. Но если ни того, ни другого — важны отношения, которые легко выстроить во время первого же звонка.

Мне не хочется анализировать почему, но именно с этим пунктом часто возникают проблемы. Если бы региональный театр действительно проявил заинтересованность, с большой вероятностью, я бы не смог отказать. Несколько лет назад директор M-ского театра начал со мной переговоры и не дождавшись согласия объявил, что у них выступит «лучший Сусанин современности». Условия столь лестного вояжа были поставлены передо мной ребром. Я отказался. Афишу никто не снял. В другой раз, желая заполучить «лучшего Сусанина современности», худрук велел упрашивать меня режиссёру. Режиссёр деликатно отказался. Директор не заинтересовал. Худрук обиделся, хотя и подтвердил за мной сей славный титул. Но что мешало позвонить худруку? Предложить распить графин водки и вскрыть бочонок солёных огурцов? Сусанин на которого я не поехал в Y ввязал мою телегу в какой-то глупый интернетный скандал. Сусанин на которого я не поехал в X обеспечил мне длительную зону воспитания, а меня —поздно воспитывать.
И вот теперь... Звёздный час. В переговорах с моим агентом обещали комфортный перелёт, гипоаллергенное всё и принимать как шейха. Но когда я заблокировал даты и был вынужден отказаться из-за этого от предпочтительного выступления в Большом, риторика изменилась вплоть до того, что мне посоветовали обратиться к сами знаете кому, «чтобы тот мне дал народного» и тогда они «будут покупать мне билеты».

А дома так тепло и чай пахнет малиной.

— Читаю и возмущаюсь!
— Чего вы возмущаетесь, вы же в опере ничего не понимаете?!
— Я не понимаю, но своё мнение имею!

😅

Вы оказывались весной на лесной дороге? Каждый раз говорю извозчику: берегись колеи. Не все слушают. Порою корыто оказывается на брюхе и всё... Приехали.

Мельник — герой хрестоматийного репертуара русского баса. Без Мельника нельзя. Но день дебюта в «Русалке» я решительно откладывал. Предложения поступали. Кажется, в пару театров я даже рекомендовал других басов на эту партию. И в Мариинском мой дебют тоже откладывался по разным причинам несколько раз. Это дало мне необыкновенную по нашим временам возможность подготовиться. Заглядывая в ноты, я видел на пути овладевания ролью значительные ухабы и непроходимые колеи. И, чтобы не ползти на брюхе, решил дождаться «лета».

Волею неба я встречал в жизни «Мельника». Его безумие было таким убедительным, что, слушая печальные речи, я верил всему, что говорил мне тот несчастный старик. С такою болью он рассказывал и о том, что у него были хорошие дети, и о том, в какой фантастической ситуации он оказался теперь, что у меня не было выбора: я знал, что он говорит — правду. Свою. Но правду. Ту правду, в которой живёт. И весь тот неимоверный ужас был для него большей реальностью, чем моё существование. Последняя беседа с безумцем потрясла меня так, что спустя приличные годы я помню каждое слово его монолога...

И знал я о нём ещё одну деталь. Задолго до своего недуга, пребывая в полном здравии этот человек рассказал мне, что в юности, солдатами, их загнали на оперу. Впечатления о том событии он перенёс через всю свою достаточно долгую жизнь. Запомнил он, однако, две детали. Ему понравились тряпичные волны, изображавшие реку. И, конечно, «ворон». То была «Русалка». Никогда больше на опере он не был.

Приступая к нотам этой партии, всякий раз я видел и слышал конкретного человека и, пожалуй, трудился над ними не только из любви к великому русскому искусству, но и в память о конкретном «Мельнике».

Мавр Степанович срочно понадобился в городе. По случаю ему обещали повозку от дирекции Усть-Задонских театров. Выйдя на почтовой станции, изрядно помёрзнув, престарелый Мавр позвонил обещанному возничему.

— Не имейте сумневаться, барин! Буду! Сейчас буду! Выходите на тракт!

Мавр Степанович побрёл к большой дороге. Помёрзнув и там, он снова набрал извозчика.

— Не имейте сердиться, барин! Никак не могу быть! Авария!
— Авария? Но не с Вами же?!
— Никак нет, барин! Со мной!
— А где же Вы есть, голубчик?!
— Да тут рядом, на переезде…
— А как же мне теперь быть? — спросил Мавр Степанович.
— Да нанять другую повозку, барин, на свой счет… А как же ж ещё…

Замёрзший Отелло побрёл назад к почтовой станции в поисках брички.

Сделав в Усть-Задонских театрах свою работу, Мавр Степанович получил повозку на обратный путь. Там он разговорился с другим извозчиком.

— А что, брат твой возница сильно поломался в прошлый раз? — спросил Мавр.
— Нет, барин. Только стукнулся.
— А далеко ли он от тракта стукнулся?
— Да уж какого тракту, барин?! Здесь в городе и стукнулся. На тракт-то он и не ехал.
— Ах, не ехал… А мне казалось…
— И не думал ехать. Решили тогда, что сами доберётесь. А чего, барин?
Мавр Степанович задумался.
— А брат-то твой — артист. Провёл меня на дороге.
— А у нас тут, барин, ухо востро держи! Чай дирекция театров!

Римский-Корсаков с чисто религиозным усердием работал над «Борисом Годуновым», величайшим наследием Мусоргского. Многие теперь наседают на Римского-Корсакова за то, что он-де «исказил Мусоргского». Я не музыкант, но, по скромному моему разумению, этот упрек считаю глубоко несправедливым. Уж один тот материальный труд, который Римский-Корсаков вложил в эту работу, удивителен и незабываем. Без этой работы мир, вероятно, и по сию пору едва ли узнал бы «Бориса Годунова».

Ф. И. Шаляпин «Маска и душа»

Очень сложно писать о том, что остаётся до конца непознанным. Таким мне кажется Досифей. Я пристреливался к этому образу крайне долго. Ещё на Урале изучал записи, сравнивал мастеров прошлого. И, конечно, Марк Осипович Рейзен по всему останется лучшим Досифеем, по меньшей мере XX века. Повторить его иконописную отстранённость, притягательную какой-то пророческой фундаментальностью уже не получится. Да и не стоит пытаться.

Вселенная Досифея неисчерпаема. Думая о герое, я вижу неотступную пропасть… Между адом и раем, в чёрной, заношенной мантии с неровными краями, босым по воздуху, как Христос по воде, шествует несгибаемый, истерзанный тяжкими думами старец… Его битва проиграна. Но драма в том, что он всегда знал, что проиграет: задолго до его рождения в княжеском тереме холодной Руси — на далёком теплом острове, очень слабым греческим было написано, что ему не одолеть «зверя».

Досифей видится мне вечным русским фениксом, вновь рождающимся из огня, чтобы в огне погибнуть. Какая же это сила — понимать, знать, но бороться. Бороться, чтобы проиграть… Зверь Откровения разверз перед ним свою зловонную утробу и алчет христианской плоти. Но праведник, всё равно погибающий, желает избегнуть даже такого удовольствия зверя, предпочитая чистую участь самосожжения… Сколько в этом воли, философской и богословской красоты… Какая необыкновенная поэзия эпоса...

—… На днях артистка одна была у меня. Молодая. Так говорила мне, что в «Горе от ума» она хочет реабилитировать Молчалина, так как Молчалин — гораздо лучше дурака Чацкого. «Что ж — говорю ей, — валяйте, дорогая: теперь ведь все по-новому норовят». Мы уже в сторону, не нужны, стары.

— Ну, какая ерунда, — говорю я.

— Да, вздор, говоришь? Нет, не вздор! Скучно, брат, жить становится… ... Вот и живу, — продолжал Садовский. — Играю. Не знаю хорошо: помогает ли театр-то людям? Резона, понимаешь ли, резона мало в жизни. А жизнь — хороша! Как хороша! — Вот, зима скоро. Люблю я зиму. Душевная зима у нас, в Москве. Едешь на санках, в шубе… Хорошо! В окнах — огоньки светятся! Так приветливо. Думаешь: в каждом окне там жизнь. Любовь. А войди — ерунда все. Резону нет. Не понимают театр. Театр Истину говорит. А от него хотят развлеченья… «Весели меня, сукин сын, ты — актер»…

Константин Коровин «Воспоминания»

А Раймондо я всё-таки победил...

Салтыков-Щедрин о творчестве Даргомыжского:

Тем бы, может быть, разговор наш и кончился, но Глумов вдруг запел. Сначала он прогремел коронационный марш из Мейерберова «Пророка», а вслед за тем проурчал несколько тактов из Vorspiel’я к «Каменному гостю». Проделавши это, он как-то злорадно взглянул на меня.

Признаюсь: при всем несовершенстве голосовых средств Глумова, разница была так ощутительна, что мне сделалось неловко. Действительно, думалось мне, есть в этом Vorspiel’е что-то такое, что скорее говорит о «посещении города Чебоксар холерою», нежели о сказочной Севилье и о той теплой, благоухающей ночи, среди которой так загадочно и случайно подкашивается жизненная мощь Дон-Жуана.

«Недоконченные беседы»

Сегодня, после «Орлеанской девы» в МТ, где я предстану Архиепископом, можно будет посмотреть миланского «Бориса Годунова»🤓