Сегодня Мусоргский — гений официально признанный во всём мире. Глядя на причудливый репинский портрет, мало кто задумывается и понимает как природному гению жилось с радушными современниками в Петербурге.
Один слышал про «Савишну», другой наткнётся на малопонятное упоминание о юродстве самого композитора... Но кто всерьёз понимает какое поношение сопровождало бессмертного автора и новатора? Что заставило его прятаться за маской юродства и находить утешение в пьянстве?


— Господи! прости наши прегрешения! — вдруг раздалось в соседней комнате.

— Слышите! слышите! кажется, он говорит! — как-то испуганно засуетился Неуважай-Корыто.

— Да; а что?

— Он никогда… никогда не говорит! Это новость! Василий Иваныч! батюшка! что с вами?

— Му-у-у!

— Вот это — так! Он всегда выражает свои ощущения простыми звуками! Иногда это очень оригинально выходит. Однажды он вдруг крикнул: «ЫЫ!» — и что бы вы думали! сейчас же после этого сел за фортепьяно и импровизировал свою бессмертную буффонаду: «Извозчик, в темную ночь отыскивающий потерянный кнут»! (С-Щ «Неоконченные беседы»).


Петербуржцы не просто не принимали его творчества. Они поносили его, как личность. Его святая вера в новое, «неитальянское» музыкальное искусство делала Мусоргского в глазах общества неспособной к изъяснению на человеческом языке скотиной.


В те времена все строго воспитанные в наркотически-сладких звуках романтизма наши опекуны музыкальных вкусов даже не удостаивали запомнить имя тогда уже вполне определившегося родного гения. И даже такой излюбленный популярный писатель, как Салтыков-Щедрин, на вопрос поклонников Мусоргского, интересовавшихся его мнением о Мусоргском и полагавших, что он почувствует близкое своей натуре в звуках создателя новой комической музыки, ответил едкой карикатурой своего сатирического пера. Весь Петербург читал этот пасквиль на молодой талант, закисая от смеха; смешно рассказывалось, как некий громкий эстет выставил на суд знатоков свой доморощенный талант и как сей едва-едва протрезвевший талант промычал свою новую арию на гражданскую тему: об извозчике, потерявшем кнут. Но я все-таки обратился к Пороховщикову с просьбой разрешить мне прибавить в группу русских музыкантов Мусоргского и Бородина.

— Вот еще! Вы всякий мусор будете сметать в эту картину! Мой список имен музыкантов выработан самим Николаем Рубинштейном, и я не смею ни прибавить, ни убавить ни одного имени из списка, данного вам… (Илья Репин «Далёкое близкое»).


Мусоргскому доставалось от всех: от друга Балакирева, от соратника Кюи — это всё, конечно, великие мастера, не чета Петровичу. Даже Даргомыжский излагал некоторые недоумения. Я часто бывал собеседником артистов, готовых «всё бросить» из-за какой-нибудь неталантливой критической заметки или профанного отзыва графолюбивого театрала. Всё бросить из-за нескольких строк!.. Мои советы «ничего о себе не читать», как правило не действуют, артистам хочется о себе читать: сочетаясь в моменты творчества с высшими материями, теряя силы, истощая физиологический ресурс, художник испытывает сложнейшую гамму осознанных и неосознанных переживаний и нуждается хоть в каком-то признании. Гения же Мусоргского поносили «закисая от смеха», считая это хорошим тоном разбирающегося человека. Если он о себе не читал, то ему непременно зачитывали пестовавшие его «собратья», мало чем отличавшиеся в этом вопросе от толпы городских знатоков. Упомянутый выше «друг» Цезарь и вовсе предпочитал критиковать Мусоргского пером и публично... Известно какой раной это отозвалось в сердце природного гения. Искренне восхищаюсь тем, что его духа хватило на «Хованщину».

Мусоргскому досталось и после смерти.

Бас Евгений Нестеренко, ссылаясь на документы, утверждал:

Абсолютно точно доказано — утрачены останки двух гениев — Мусоргского и Бородина. Проложили теплотрассу прямо по захоронениям! И прикрыли пешеходной дорожкой... (М.М. Бабалова «Оперные звёзды крупным планом»).

Говоря об этом, Евгений Евгеньевич добавлял, что правда никому не нужна.

Знакомясь с известным портретом, один потешается над пьяницей, иной сочувствует больному, мне же открывается измученный праведник, уставший защищаться от натиска улюлюкающей толпы.


Сколько надо иметь мужества художнику, чтобы настоять на своем вкусе и не испортить картины по указкам досужих критиков-знатоков, повелителей, покупателей и заказчиков! (Илья Репин «Далёкое близкое»).

По следам Хованщины

Серов зашел как-то в мае, и неожиданно, – так как это было очень на него непохоже, – сказал, что хотел бы показать мне оконченного им Петра. Мы отправились к Храму Спасителя, напротив которого, в доме Голофтеева, Серовы тогда жили, и по дороге он рассказал мне о своем понимании Петра. «Обидно, – говорил, он – что его, этого человека, в котором не было ни на йоту слащавости, опереточности, всегда изображают каким-то оперным героем и красавцем. A он был страшный, длинный, на слабых, тоненьких ножках и с такой маленькой, по отношению ко всему туловищу, головой, что больше должен был походить на какое-то чучело, чем на живого человека. Кроме того, он страдал от постоянного тика и поэтому вечно строил «рожи»: подмигивал, дергал ртом, водил носом и тряс подбородком. При этом ходил огромными шагами, и все его спутники вынуждены были следовать за ним бегом. Воображаю, каким чудовищем казался этот человек иностранцам, и как страшен был он тогдашним петербуржцам. Идет такое страшилище, с постоянно дергающейся головой, увидит его рабочий и хлоп на колени. А Петр его тут же на месте дубинкой по голове ошарашит: «Будешь знать, как поклонами заниматься вместо того, чтобы работать»! У того и дух вон. Идет дальше, а другой рабочий, не будь дурак, смекнул, что не надо и виду подавать будто царя признал, и не отрывается от работы. Петр прямо на него и той же дубинкой укладывает и этого на месте: «Будешь знать, как царя не признавать». Какая уж тут опера! Страшный человек». Когда мы вошли в его рабочую комнату, и я увидел на мольберте Петра, я понял, какую «страшную» картину написал Серов, и мне стало ясно, что это произведение одно из самых великих в истории русского искусства. Я подумал про себя: если этот человек не написал второй «Девочки с персиками» и новой «Девушки, освещенной солнцем», то он сделал нечто большее, – такого подлинного Петра, какого мы до того не видали. Не знаю, увидим ли еще.

Игорь Грабарь «Валентин Серов»

Владыка Иов был настоящим столпом Православия. Свет его покрытой благородной патиной лампады неугасимо теплился, превращая земной елей в небесную жертву. Его духовный авторитет был неоспорим. Он был глыбой, непроходимым рифом в волнующемся океане мирского бытия. На этот камень веры однажды наехал мой корабль, и я по-христиански счастлив, что сокрушившись о скалу, задержался на ней. Исполненный трепета, я был готов оставить всё мирское и ждал лишь воли духоносного владыки. Седовласый старец принял меня в клир своей епархии, но благословил не оставлять оперного искусства. Так я стал совмещать церковную, театральную и научную деятельности. Я не знаю была то случайность, или духом архипастырь прозревал, что мне предназначено другое, но реши он тогда иначе, вы бы не читали теперь этих строк оперного баса.

Не раз я становился свидетелем необъяснимого. Однажды на службе, после увлекательной премьеры, мысли унесли меня из алтаря. Я перенёсся к красивому моменту спектакля, где была хорошо поставлена некая сцена с моим участием... Своего отсутствия на богослужении я ничем не выдал. Никогда не отвлекавшийся от молитвы, архиерей вдруг остановился и медленно повернулся ко мне. Я встретил его пристальный, пробивающий до позвоночника взор. Сделав два несмелых шага к архиерею, я спросил: «владыко?»... Митрополит молчал. Ничего не сказав, он вернулся к молитве. Но говорить было уже не нужно... Помню, как у архиерея просили молитв для ребёнка, который «скорее всего умрёт». Через время, как бы между делом, святитель осведомился о здоровье чудом исцелившегося дитя. Владыке ответили, что «повезло с врачом»... Мне же повезло всё это замечать.

Этому архиерею я посвятил немало самых возвышенных строк, но ни в коем случае не дерзнул бы называть его своей «музой». То был «титан». Под скромной рясой в нём таилось ослепительное сиянье «Гелиоса». Какие уж там «музы»... Я даже молитв его просить боялся. Святитель внушал истинный благоговейный страх — ту самую, неотъемлемую часть «страха Божия», без которой невозможно прикосновение к святыне. Трепетая, я без преувеличения чувствовал себя листиком, колыхающимся от библейского дуновения. Позже мы, отцы, замечали, что «если бы владыка хоть раз позволил себе поговорить с нами так, как его преемник, мы бы поседели в одно мгновение». Такова встреча с настоящим — оно величественно не менее, чем страшно.

Владыка умер 1 декабря 2020 г. Я скорбел, но без отчаяния... Ибо свет истины, сокрытый в нём, наконец освободился.

Храня в сердце строгий образ моего святителя, я часто еле слышно напеваю на русском языке этот отрывок из оперного прощания Сенеки:

«Кратки смертные муки. Словно вздох,
из груди вырвется дух мой,
покидая приют, где так долго он прожил
гостем чужестранным...
и улетит на Олимп, где узнает,
в чём счастье истинное».


Mori, mori felice!

20 лет назад в кафедральном соборе города Уфы я был рукоположен в диаконский сан.

P.S. для диаконов:
В этом году на архидиакона Стефана будет премирован 1 человек. Выберу самостоятельно из числа моих прежних (от года) подписчиков. Правила те же: отсутствие прещений, солидный опыт служения, успешная смежная деятельность.

«С тобой трудно... Но без тебя невозможно».
В. А. Гергиев